Alex Coder – Звериная доля (страница 1)

Alex Coder

Звериная доля

Глава 1. Серебряный ошейник

Тяжелый, приторный дух воска и остывшего с вечера сбитня стоял в горнице плотным туманом. Ждан открыл глаза, чувствуя, как меховое одеяло давит на грудь. Было жарко. В доме вдовы Любавы топили не скупясь – по-княжески, "по-белому", выпуская дым в трубу, а не в окно, что в этом грязном городище считалось верхом роскоши.

Он перекатился на спину, рассматривая закопченные балки потолка. В животе бурлило глухое раздражение, какое бывает у волка, которого кормят до отвала, но держат на цепи. Ждану не хотелось вставать. Не хотелось видеть заплывшее утренней одутловатостью лицо Любавы, слышать ее сюсюканье. Но он помнил, зачем он здесь.

Шорох справа. Ждан мгновенно нацепил маску. Не ту, железную, с личиной, что надевают в бой варяги, а ту, что из улыбки и теплого взгляда. Она весила куда больше железа.

– Проснулся, сокол мой ясный? – голос Любавы дрожал от той собачьей преданности, которая вызывала у Ждана тошноту.

Женщина нависла над ним. Она была ещё красива той зрелой, тяжелой красотой, которую дает сытая жизнь и отсутствие тяжелой работы в поле. Но возраст брал свое: мелкая сетка морщин у глаз, чуть обвисшая шея, которую она стыдливо прикрывала льняным платом. Ей было за сорок – на десять зим больше, чем Ждану. Жена старшего дружинника, ныне «мертвого героя», уважаемая вдова. Его «золотая жила».

– С тобой всегда утро доброе, Любава, – соврал он хриплым спросонья голосом и потянулся к ковшу с водой.

– А я тебе гостинец приготовила. Ждала, пока очи откроешь. – Она суетливо полезла под подушку, шурша дорогими тканями, выменянными у греческих купцов. – Смотри. Вчера новгородцы на торг вышли, я сразу приметила. Тебе по чину.

На её ладони лежал тяжелый кусок серебра. Фибула. Скандинавская работа: массивная, в виде скрученного в узел змея, пожирающего свой хвост. Глаза змея были из крохотных кусочков красного граната.

Ждан взял вещь в руку. Холод металла отрезвил. Взвесил на ладони. Гривны две весом, не меньше. За такую штуку можно купить хорошего коня или кормить семью кузнеца полгода.

– Царский подарок, – он заставил себя улыбнуться шире и провел пальцем по щеке женщины. – Балуешь ты меня, Любава. Негоже младшему гридю в серебре ходить, как боярину.

– Носи под плащом, – горячо зашептала она, прижимаясь щекой к его груди. – Для меня носи. Чтобы помнил, кто тебя любит. Мужа моего, пусть земля ему будет пухом, лес забрал, тела не вернули… А ты живой. Ты здесь. Ты – моя отрада, Ждан. Не ходи в лес, прошу тебя. Служи у ворот, в городе…

Упоминание мужа – Борислава – царапнуло слух. Любава говорила о покойном с уважением, но без той страсти, с какой теперь цеплялась за молодого любовника. Борислав сгинул в чащобах под Смоленском, вычищая разбойников, и оставил жене дом, сундуки добра и неприкосновенный статус. Ждан мысленно поблагодарил мертвеца. Мертвые полезны: они молчат и платят за живых.

Он сел на краю постели, свесив ноги на медвежью шкуру.

– Мне пора, – сухо сказал он, отстраняя её руку. – Князь с утра смотр дружине учиняет. Если опоздаю – сотник шкуру спустит. А я без шкуры тебе зачем?

Он начал одеваться. Это был ритуал возвращения себя. Льняная рубаха, пропитанная её духами, скрылась под шерстяным поддоспешником. Поверх легла кольчуга – холодная, привычная тяжесть, возвращающая уверенность. Затем пояс с широкими бляшками, на который он подвесил ножны.

Любава сидела в ворохе перин, подтянув колени к груди, и смотрела на него влюбленными, влажными глазами. Она не видела в нем наемника, расчетливого сукина сына, который высчитывает стоимость подарка, пока целует её руку. Она видела защитника. Замену мужу.

Ждан приколол подаренную фибулу к плащу с изнанки, чтобы не дразнить товарищей. Серебро приятно холодило ребра.

– Вернешься вечером? – спросила она.

– Если дозор будет милостив.

Он соврал. Вечером он собирался к Веселине. В продымленную кузницу, где пахло углем и девичьим потом, где тело было молодым и упругим, и где не нужно было лгать про вечную любовь, а можно было просто брать свое.

Выйдя из избы, Ждан вдохнул сырой, промозглый воздух Гнёздова. Деревянные мостовые чавкали под сапогами прохожих. Где-то лаяли собаки, звенели молоты, орали зазывалы на торжище. Смоленск жил, глотая людей и выплевывая кости. Ждан поправил перевязь меча и шагнул в грязь, чувствуя, как серебряная змея под плащом греет душу мыслью о наживе. День только начинался.

Глава 2. Ржавчина на стали

Утоптанная земля детинца гудела от ударов деревянных мечей о щиты. Пыль, смешанная с запахом конского пота и дегтя, забивалась в нос, скрипела на зубах. Солнце стояло высоко, заставляя десяток младших гридей, облаченных в стеганые тегиляи, истекать потом.

Ждан стоял в стороне, опираясь на ограждение. Его шлем лежал на земле, мокрые от пота волосы липли ко лбу. Он смотрел, как двое новичков-отроков неуклюже вальсируют друг вокруг друга, боясь нанести настоящий удар. Детская возня.

– Стоять! – голос Князя хлестнул, как кнут пастуха.

Музыка боя смолкла. Князь, высокий, широкоплечий мужчина с бородой, в которой уже блестело серебро седины, спустился с крыльца терема. Он не носил сейчас брони, только богатый кафтан и легкий меч на поясе, но тяжесть его взгляда пригибала к земле лучше любой плиты.

Князь прошел вдоль строя запыхавшихся дружинников. Он пнул валяющийся щит так, что тот отлетел в сторону.

– Я смотрю на вас и не вижу волков, – тихо начал Князь, но в тишине плаца его голос слышал каждый. – Я вижу свиней, откормленных на моем хлебе и меде. Свиней, готовых к забою.

Он остановился напротив сотника, отвечающего за муштру.

– Третьего дня, – продолжил Князь, повышая голос, – лесорубы нашли на западной просеке пустую телегу. Без коня. Без людей. Даже крови не осталось. Лес глотает людей, как ненасытная пасть. А мои люди? Мои защитники? – Князь обвел рукой строй. – Вы двигаетесь так, будто ваши жопы приросли к лавкам в корчме!

Ропот пробежал по рядам. «Лешие шалят», – прошептал кто-то сзади. «Не лешие», – подумал Ждан. – «Леший берет одного, если в лес зайдешь. А тут пропадают с трактов. Тут зубы нужны».

– Ждан! – выкрикнул Князь, заметив его скучающий вид. – А ну, выйди. Покажи этим телятам, за что я тебе серебро плачу, пока они медью перебиваются.

Ждан подобрал свой учебный меч – тяжелый, из дуба, утяжеленный свинцом. Он шагнул в круг. Против него выставили Бурого – огромного детину, пришедшего с севера, сильного как бык, но прямолинейного, как бревно.

– Без жалости, – бросил Князь.

Бурой осклабился. Он был выше Ждана на голову и считал, что в ближнем бою масса решает всё. Он зарычал, размахивая дубиной, и попер вперед, надеясь просто смять противника щитом.

Ждан не шелохнулся. Он ждал. Он смотрел не на дубину, а на ноги и плечи здоровяка.

В момент, когда Бурой вложил всю силу в замах, намереваясь размозжить «красавчику» ключицу, Ждан сделал лишь полшага в сторону. Текучее, экономное движение.

Дубина Бурого рассекла воздух там, где мгновение назад стояла голова Ждана. Инерция потащила здоровяка вперед, открывая незащищенный бок.

Удар Ждана был коротким и злым. Деревянное острие меча вошло точно под ребра, в солнечное сплетение. Бурой захрипел, воздух вышибло из его легких, щит опустился.

Второй удар Ждан нанес плоскостью меча по подколенному сгибу. Нога Бурого подогнулась, и гора мяса рухнула в пыль.

Ждан не остановился. Это была не игра. В реальном бою лежачего добивают сразу. Он наступил на щит поверженного, прижав того к земле, и приставил конец деревянного меча к горлу хрипящего гиганта.

– Мертв, – равнодушно бросил Ждан, глядя в выпученные от боли и обиды глаза Бурого. – Ты замахнулся, как дрова рубишь. В лесу ты бы уже кишки свои собирал.

Он убрал ногу и протянул руку, помогая здоровяку подняться. Никакого злорадства, только холодная механика ремесла.

Князь одобрительно хмыкнул, глядя на побледневших отроков.

– Вот так, – сказал он, сплюнув в пыль. – Глаза должны быть на затылке. Лес не прощает ошибок. Говорят, твари появились… такие, что железо с трудом берет. А вы от своих теней шарахаетесь. Ждан, ты сегодня в ночной дозор у Восточных ворот. И возьми пару этих олухов. Пусть поучатся стоять тихо, а не лясы точить.

– Сделаю, княже, – коротко кивнул Ждан.

Тренировка возобновилась с удвоенной яростью. Никто не хотел быть следующим, на кого укажет княжеский перст. Ждан отошел к корыту с водой, смыть грязь с лица. Его руки не дрожали после схватки. Он был инструментом войны, хорошо отточенным и дорогим. И, как любой хороший инструмент, он знал: чем опаснее работа, тем выше плата. А лес, судя по словам князя, обещал быть очень щедрым на опасность.

Глава 3. Медовая ложь

Сумерки опустились на днепровские кручи плотным, синим саваном. Гнёздово затихало. Замирал звон наковален, умолкали торги, лишь со сторожевых вышек долетали оклики дозорных, да псы брехали на поднимающийся от реки туман.

Ждан любил это время. Время теней.

Сменившись с дозора раньше срока (пару монет другому гридю развязали вопрос очередности), он не пошел в общую казарму и не вернулся в душный терем Любавы. Он сбросил приметный красный плащ с серебряной фибулой, сунул его в седельную суму, накинул простую серую свитку и растворился в переулках ремесленного посада.