Alex Coder – Змеиный хлеб (страница 2)
Воевода хмыкнул, оглядывая парня. Мал был «младшим» – отроком, только год как взятым в гридницу. Не вышел он ни ростом, ни шириной плеч. Местные звали его «подменрышем» из-за смуглой кожи и черных, как смоль, волос – наследство матери-полонянки с далекого юга. Старшие дружинники часто зубоскалили, мол, Мала ветром сдует со стены, но Добрыня знал: там, где варяг будет ломиться в дверь плечом, этот ужик пролезет в щель.
– Князь зовет. Иди, умойся только. Негоже с псом одним духом пахнуть.
***
В княжеской горнице было сумрачно. Ставни закрыли, спасаясь от едкого дыма с реки. Глеб сидел на лавке, покрытой медвежьей шкурой, и крутил в руках серебряную чашу, но не пил.
Когда Мал вошел и низко поклонился, Князь долго молчал, сверля его взглядом.
– Знаешь, почему варяги орут сейчас на торжище? – вдруг спросил Глеб.
– Потому что страх громче всего кричит, княже, – тихо ответил Мал. – Они потеряли силу. Драккары – это их ноги. Без них они просто злые мужики в чужом краю. Они хотят показать, что еще опасны, чтобы мы не перерезали их спящими.
Глеб медленно кивнул и поставил чашу.
– Воевода говорил, ты зорок. Старшие дружинники – они как молоты. Гвозди забивать хороши. А мне сейчас игла нужна.
Князь встал и подошел к парню. Тень от широких плеч Глеба полностью скрыла Мала.
– Рёгнвальд будет искать виноватых быстро. Хватать первых встречных, пытать, выбивать признания, чтобы утешить свою гордость. Мне же нужна правда. Зеленый огонь, Мал… это не просто поджог. Это весть.
– Что я должен делать? – Мал выпрямился, хотя под взглядом князя хотелось стать меньше.
– Не лезь в пекло. Пусть варяги шумят, они отвлекут внимание. А ты слушай. Смотри. Пройдись по кабакам, послушай шепотки. Найди того, кто продал этот огонь. Или того, кто его сделал. У тебя три дня. Если варяги найдут "виновного" первыми и казнят невиновного – в городе начнется бунт. Тогда я отправлю тебя на стену, под стрелы. Понял?
– Понял, княже.
– И вот еще, – Глеб снял с пальца тяжелый перстень с печатью, но не отдал, а лишь показал. – Если прижмет, если нужно будет дверь открыть или рот кому закрыть – сошлешься на мое слово. Но перстень не дам. Потеряешь или украдут – голову сниму сам. Иди.
***
Мал вышел из детинца через боковую калитку, стараясь не привлекать внимания. Он накинул на плечи серый, потрепанный плащ, скрывающий добротную, хоть и простую кольчугу.
Город гудел. У корчмы «Сытый гусь» он увидел плоды "следствия" Рёгнвальда.
Трое варягов вытащили на улицу торговца рыбой. Корзины с уловом были перевернуты, склизкие сомы и лещи валялись в пыли.
– Где ты был ночью, рыбья харя?! – орал рыжий скандинав, тряся мужика за грудки. – Говори, кому масло носил?
– Да спал я! Спал, помилуйте! – визжал торговец.
Варяг с размаху ударил его кулаком в лицо. Раздался хруст, мужик обмяк. Варяги загоготали, пиная рассыпанную рыбу.
Мал стиснул зубы. Рука сама потянулась к ножу. Ему ничего не стоило подойти сзади и перерезать рыжему поджилки. Но слова князя звучали в ушах:
Он заставил себя отвернуться и нырнул в переулок. Злоба кипела внутри холодным комом. Варяги только мешают. Они как слепой медведь на пасеке.
Мал глубоко вдохнул дымный воздух. Нужно начинать с начала. Жена гончара. Люди говорят, она первой подняла шум еще до пожара.
Он поправил перевязь меча под плащом и быстрым, скользящим шагом направился к Слободе гончаров. Охота началась, и он, Мал, должен был успеть схватить зверя за хвост раньше, чем этот зверь сожрет весь город.
Глава 4. Первая пропажа
Гончарная слобода лепилась к краю оврага, подальше от реки, чтобы дым от обжиговых печей не тянуло в княжий терем. Здесь пахло сырой глиной, золой и бедностью.
Мал шел, надвинув капюшон на глаза. После шумного торжища здесь было неестественно тихо. Люди сидели по домам, заперев ставни. Известие о ярости варягов уже облетело город, и каждый, у кого не было меча, предпочел спрятаться.
Дом гончара Горазда ничем не отличался от соседних хибар – вросший в землю сруб, крытый дранкой, да погасший горн во дворе, похожий на закопченный зев пещеры. Единственное отличие – ворота не были заперты, они сиротливо поскрипывали на ветру. Хозяина в доме не было.
Мал постучал в дубовую дверь рукоятью ножа. Три раза. Пауза. Еще раз.
– Уходите! – женский голос из-за двери звучал глухо, сдавленно страхом. – Нет у нас ничего, всё выгребли!
– Я не грабить пришел, хозяйка, – негромко сказал Мал, прислонившись к косяку. – Я от князя. Ищу твоего мужа. Ты сама вчера тревогу била.
Засов тяжело сдвинулся. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы сверкнул один заплаканный глаз. Женщина была молодой, но горе уже прорезало морщины в уголках её рта.
– От князя? – переспросила она, разглядывая молодого гридня. – А варяги приходили, кричали, горшки побили… Сказали, муж мой сбежал, долгов наделав. Брешут они, псы шелудивые.
Она пропустила Мала внутрь. В избе было темно, лишь лучина трещала в светце, роняя искры в корытце с водой. На столе стояла нетронутая каша, уже застывшая коркой.
– Как звать тебя? – спросил Мал, оглядывая убогое жилище. Пустые полки, тряпье в углу.
– Любава. А муж мой – Горазд. Лучший мастер он. Глину пальцами чует, как никто, – она всхлипнула, утираясь краем платка. – Ушел он вчера. Еще до заката. Сказал, дело есть, важное, богатое. Пошел в «Трех Вепрей», к корчмарю кривому. Сказал, там ждать велено.
– Ждать кого? – Мал присел на край лавки, стараясь говорить мягко.
– Не сказал. Только светился весь, как пятак начищенный. Говорит: «Любавушка, заживем теперь. Заказ, говорит, особый. Горшков нужно много, да не простых, а тонких, "звонких", как скорлупа. И платить обещали золотом».
Мал нахмурился. Гончар, которому платят золотом? Золото на Руси редкость, в ходу серебро – дирхемы, гривны. За горшки обычно платят зерном, медом или кунами (шкурками). Чтобы дать золото за глину, товар должен быть… драгоценным. Или опасным.
– Он принес задаток? – быстро спросил Мал.
Любава замялась. Она бросила испуганный взгляд на икону в красном углу, потом на дверь.
– Боюсь я, служивый. Варягам не показала, убили бы они меня за это, решили бы, что украли мы. Но ты вроде свой, русич…
Она полезла за пазуху и достала узелок. Дрожащими пальцами развязала тряпицу и вытряхнула на стол небольшой тяжелый предмет.
Мал наклонился ближе.
Это была не монета. Это был небольшой, бесформенный слиток желтого металла, размером с фалангу большого пальца. Золото. Тусклое, мягкое, теплое на вид. Мал взял его, взвесил на ладони. Тяжелое.
– Он это вчера принес, – прошептала Любава. – Пришел сам не свой, глаза горят. Сказал, дали на пробу, чтоб поверил, что заказчик серьезный. Сказал: «Это только начало». Спрятал здесь и ушел в корчму, обмыть уговор. И не вернулся. А ночью пожар…
Мал поднес слиток к лучине. Никакой печати, никакого знака князя или халифа. Это было «дикое» золото. Словно кто-то взял богатое украшение – византийскую чашу или персидский браслет – и грубо переплавил, чтобы скрыть, откуда оно взялось. Обезличенные деньги. Деньги, которые не оставляют следов.
– Спрячь, – Мал вернул золото женщине, сжав её ладонь своей. – И никому, слышишь? Никому не показывай. Если варяги увидят – перережут горло и дом сожгут.
– Найди его, служивый, – Любава схватила его за рукав. – Чует сердце, беда с ним. Не мог он меня бросить.
– Постараюсь, – ответил Мал, но в душе уже похолодело.
Он вышел во двор. Ветер усилился, раздувая полы плаща.
Всё складывалось скверно. Простой гончар получает заказ на «особые» сосуды – тонкие, хрупкие. Ему платят переплавленным золотом, которое невозможно отследить. Потом он пропадает. А через несколько часов в порту вспыхивает жидкость, которая горит на воде.
«В чем хранят эту огненную смерть?» – подумал Мал. Не в деревянных бочках – пропитаются. Не в мехах – разъест. Глина. Керамика. Обожженная особым способом.
Горазда не убили вчера. Он нужен живым. Пока что.
Мал быстрым шагом направился в сторону порта, где стояла самая грязная и темная корчма города – «Три Вепря». Нужно найти того нищего, что терся у дверей, пока его не нашли другие.
Глава 5. Лишнее усердие
Вечер опускался на Гнёздово быстро и грязно. Над рекой, смешиваясь с клочьями тумана, висела гарь. Запах паленого дерева, смолы и той, другой, едкой «зеленой смерти» забивал ноздри.
Мал почти бежал. Слова жены гончара жгли его не хуже крапивы. Горазд ушел в корчму «Три Вепря» к «важным людям». У корчмы всегда трутся нищие – глаза и уши улицы, которых никто не замечает. Среди них был Тишка Хромой – блаженный дурачок, что годами сидел у помойной ямы, выпрашивая кости. Если кто и видел, с кем ушел гончар, так это он.
Но когда Мал свернул за угол соляного склада, к корчме, он понял: он опоздал.
У входа в приземистую, вросшую в землю по самую крышу избу толпились люди. Плотная стена варяжских плащей, блеск шлемов, грубый гогот. В центре этого круга что-то лежало.
Мал, стараясь не звенеть кольчугой под плащом, протиснулся сквозь зевак из местных, что жались поодаль, боясь подойти.
– Получил по заслугам, крыса! – гремел бас.
– Видал, как визжал? Сразу всё признал!