Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 11)
– Первую лодку поведу я, – сказал Ратибор. – Боривой, Рогнеда, со мной. Остальные – смотрите. Пойдете по нашему следу.
Это было необходимо. Показать личный пример. И в случае неудачи – погибнуть первым, не увлекая за собой всех остальных.
Первую лодку разгрузили почти полностью. В ней остались только самые опытные гребцы. Они оттолкнулись от берега.
Это был тяжелый путь. Лодку швыряло, разворачивало, било о камни. Вода заливала борта. Мышцы на руках и спинах гребцов вздулись от напряжения. Они не гребли – они боролись. Боролись с течением, выправляя курс, обходя самые опасные валуны. Ратибор на корме работал правящим веслом, и пот заливал ему глаза. Каждая секунда казалась вечностью. Но они прошли. Прошли первый, самый опасный участок.
Когда их лодка вошла в спокойную воду за порогами, с берега, где остались остальные, донесся вздох облегчения, перешедший в радостный, нестройный крик.
За день они переправили всех. Одну за другой, разгружая лодки и перенося поклажу по берегу. Это была адская, изматывающая работа. К вечеру все были без сил, с сорванными руками, но живы. Ни одна лодка не была потеряна. Ни один человек не пострадал. Они победили.
Тем же вечером, когда они разбили лагерь уже на спокойном берегу, к Заряне, сидевшей в стороне, начали подходить люди. Сначала женщины, потом и некоторые из мужиков. Они ничего не говорили. Просто клали перед ней скромные дары – кто-то печеную рыбину, кто-то горсть лесных ягод, кто-то вырезанную из дерева фигурку. Они благодарили ее. Своими нехитрыми способами.
Она принимала все с тем же спокойным, отрешенным видом. Но ее власть в их маленьком племени выросла неизмеримо. Теперь она была не просто жрицей. Она была их заступницей.
Ратибор смотрел на эту сцену со стороны, и его раздирали сложные, противоречивые чувства. Радость от победы. Уважение к мужеству этой девушки. И… тревога. Глубокая, холодная тревога.
Он получил то, что хотел. Его люди обрели веру. Они снова были полны надежды. Но эта вера принадлежала не ему. Они верили не в его меч и его волю. Они верили в ее шепот, обращенный к воде.
И он понял, что отныне в их племени было два вождя.
Он, который вел их тела.
И она, которая вела их души.
И пока их пути совпадали, они были непобедимы.
Но Ратибор был достаточно умен, чтобы понимать: так не будет всегда. И он с тревогой думал о том дне, когда их пути могут разойтись. Потому что тогда его народу придется выбирать. Между мечом и молитвой. И этот выбор мог разорвать их на части вернее любых порогов.
Глава 22. Пустой Лес
Победа над порогами была позади, но она оставила после себя не столько радость, сколько опустошающую усталость. Несколько дней они плыли дальше, входя все глубже в сердце неведомых земель. Леса по берегам становились гуще, темнее. Деревья стояли стеной, казались древними и нелюдимыми. Река была спокойна, но это спокойствие было обманчивым, как затишье перед грозой.
Проблема была простой и жестокой, как удар обухом по голове. У них заканчивалась еда.
Последний бочонок с солониной опустел. Зерно, которое они везли, берегли для будущего посева, как величайшую драгоценность. Ежедневный паек свелся к горстке сушеных грибов да жидкой похлебке из речной рыбы, которая ловилась все хуже. Голод снова начал заглядывать в глаза. Он был знаком с каждым, как старый, надоедливый сосед.
– Нужно остановиться, – сказал Ратибору Боривой тем же утром. Лицо старого воина осунулось, кожа обтянула скулы. – Сделать дневку. Послать охотников. Может, хоть какого зверя подстрелим. На одной рыбе да траве ноги протянем.
Ратибор согласился. Они пристали к берегу в месте, где лес казался не таким непроходимым. Отобрали лучших охотников, пятерых самых зорких и выносливых. Возглавил их, разумеется, Боривой. Он был стар, но в лесу чувствовал себя лучше, чем в любом доме. Знал повадки любого зверя, мог часами сидеть в засаде, почти не дыша. Если кто и мог принести им мясо, то только он.
Они ушли на рассвете, растворившись в утреннем тумане. Легкие, без тяжелой брони, только с луками и копьями. Оставшиеся в лагере ждали. Ждали с надеждой. Дети то и дело спрашивали у матерей, будет ли сегодня мясо. И женщины отвечали "да", хотя в их собственных глазах плескалась тревога.
"Что такое надежда? – размышлял Ратибор, глядя, как медленно ползет по небу солнце. – Это самый сладкий и самый жестокий яд. Она дает тебе силы пережить сегодняшний день, рисуя в твоем воображении прекрасное завтра. Ты готов терпеть голод, потому что веришь, что вечером будет сытный ужин. Ты готов мерзнуть, потому что веришь, что однажды построишь теплый дом. Но что происходит, когда надежда обманывает тебя? Раз, другой, третий. Она перестает быть лекарством. Она становится мукой. Ты перестаешь верить. И тогда… тогда ты остаешься один на один с реальностью. А реальность – это почти всегда просто голод, холод и страх. И никакой надежды".
День тянулся мучительно долго. Оставшиеся в лагере занимались своими делами: чинили одежду, осматривали лодки, собирали ягоды у самой кромки леса. Но все это было лишь видимостью. На самом деле они просто ждали. Вслушивались. Не раздастся ли вдали победный крик? Не появится ли на тропе фигура охотника, несущего на плечах добычу? Но лес молчал.
Солнце коснулось верхушек деревьев, окрасив их в багровые тона. Сумерки начали сгущаться. Тревога в лагере нарастала. Неужели что-то случилось? Напал зверь? Или люди?
И вот они появились. Пять темных силуэтов, выходящих из лесного сумрака. Они шли тяжело, опустив плечи. С пустыми руками.
Надежда, весь день парившая над лагерем, лопнула, как мыльный пузырь.
Боривой подошел прямо к костру и с силой бросил на землю свой лук. Лицо его было серым от усталости и злым от разочарования. Он тяжело опустился на бревно и протянул руки к огню, будто пытаясь согреть не только тело, но и душу.
– Ну что? – спросил Ратибор, хотя и так все было ясно.
Боривой медленно поднял на него свои выцветшие, усталые глаза.
– Пусто, вождь, – сказал он хрипло. – Как вымели.
Он облизал пересохшие губы.
– Мы прошли верст двадцать, не меньше. По всем тропам, по всем приметам. Ни белки, ни зайца, ни кабаньего следа. Даже птицы молчат. Как будто мы тут одни. – Он помолчал, глядя в огонь. – Нет. Не одни. Такое чувство… что лес живой, но он затаился. Смотрит на нас из-за каждого дерева. Но не показывает себя. Словно мы ему не по нутру. Словно он спрятал от нас всю свою живность, как мать прячет детей от чужого, злого человека.
Он снова замолчал, и его слова повисли над костром. В них было что-то по-настоящему жуткое. Одно дело – неудачная охота. Совсем другое – когда сам лес, сама земля отказывают тебе в пропитании.
– Лес… он как вымер, – повторил Боривой, и теперь в его голосе слышался не просто гнев, а настоящий, первобытный страх. – Будто он неживой.
Ратибор посмотрел на Заряну. Она сидела, как всегда, немного в стороне. Она слышала все. И она не была удивлена. Она просто смотрела на темную стену леса со спокойной, печальной уверенностью. Будто она заранее знала, чем все закончится.
И ее молчаливое знание пугало Ратибора больше, чем пустые руки охотников. Они могли бороться с голодом. Но как бороться с лесом, который решил их уморить? С землей, которая не хотела их принимать? Это был враг, против которого бессильны любые мечи.
Глава 23. Глаза Голода
В тот вечер ужин был молчаливым и почти ритуальным. Едой это назвать было сложно. Похлебка из воды, щавеля и пары жалких рыбешек, которых удалось выловить с лодки. Она почти не имела ни вкуса, ни запаха. Она не насыщала. Она лишь дразнила пустой желудок, напоминала ему о настоящей еде – о жирном мясе, о теплом хлебе, о той жизни, которой больше не было.
Люди ели медленно, растягивая каждую ложку. Но даже эта скудная трапеза закончилась слишком быстро. Деревянные миски были выскребены до блеска. Дети, не понимая, почему так мало, капризничали и просили еще. И тогда началось самое страшное.
Ратибор сидел у своего места, лишь притронувшись к похлебке. Он видел все. Он видел, как Любава, молодая женщина, потерявшая сестру, отдала свою долю мальчику-сироте, которого взяла под опеку. Сама же она отошла в сторону и незаметно сунула в рот какой-то корень, который нашла в лесу, и начала жевать его с сосредоточенным, почти животным видом.
Он видел, как старая Милолица, отдав свой кусок хлеба – последний, который у них был, – внучке, отошла к реке и просто пила воду, наполняя желудок, чтобы обмануть голод.
Это была тихая, отчаянная жертвенность, от которой у Ратибора сводило скулы. Никто не жаловался. Никто не роптал. Они просто молча делились последним с теми, кто был слабее. И эта молчаливая стойкость была страшнее любых криков и упреков. Потому что она была на пределе.
Он чувствовал на себе взгляды.
Люди, сидя у костра, старались не смотреть на него прямо. Но он ощущал их взгляды кожей, затылком. Тяжелые, вопрошающие. В них еще не было открытого упрека. Еще не было ненависти. Пока. Но в них уже плескался страшный, немой вопрос, который сверлил его мозг.
Этот вопрос был в потухших глазах Боривоя, который потерял свою уверенность вместе со следами зверя в лесу.
Этот вопрос был в усталом взгляде Светланы, которая баюкала чужого ребенка, чей отец никогда уже не споет ему колыбельную.