Alex Coder – Путь Волка: Становление Князя (страница 12)
Этот вопрос был даже во взгляде Рогнеды, которая сидела, проверяя остроту своего меча с таким видом, будто этот кусок железа – единственное, чему в этом мире еще можно доверять.
Они все спрашивали его. Без слов.
"Есть разные виды тяжести, – думал он, ощущая, как эти взгляды давят на него, словно каменная плита. – Есть тяжесть меча в руке. Есть тяжесть щита. Есть тяжесть тела убитого тобой врага. К этой тяжести привыкаешь, она делает твои мышцы крепче. Но есть другая тяжесть. Тяжесть человеческой веры. Сотня душ, которые ты взвалил на свои плечи. И каждая из них весит больше, чем самый огромный валун. Они отдали тебе свои жизни. Не на поле боя. А просто так. Отдали в руки, поверив твоему слову. И когда ты ведешь их в никуда, когда не можешь дать им даже куска мяса, эта тяжесть… она ломает тебе хребет. Не сразу. Медленно. Позвонок за позвонком".
Он встал. Он больше не мог выносить этих взглядов, этого молчания. Он отошел от костра и пошел в темноту, на самый край их маленького островка света. Он посмотрел в черную, непроницаемую стену леса. Лес молчал. Он смотрел на него так же, как и его люди. Равнодушно и вопрошающе.
"И что ты им ответишь, вождь? – шептал он сам себе. – Что у тебя нет ответов? Что ты такой же потерянный и голодный, как они? Что ты впервые в жизни не знаешь, что делать дальше?"
Нет. Этого сказать было нельзя.
Он мог разделить с ними последнюю краюху хлеба. Но он никогда не сможет разделить с ними свою собственную растерянность. Потому что вождь, который признался в своем бессилии, – это уже не вождь. Это просто человек.
А просто человек не сможет их спасти.
Впервые за все это время они легли спать почти голодными. Дети плакали, пока не уснули. Взрослые долго ворочались, пытаясь усмирить сосущую пустоту в животах. И Ратибор долго сидел один в темноте, чувствуя, как холодок настоящего, липкого страха – страха не за себя, а за них, – впервые пробирается под кожу и добирается до самого сердца.
Глава 24. Веретено Судьбы
Ночь была холодной и ясной. После душного, тяжелого дня воздух стал чистым и прозрачным, как родниковая вода. Лагерь спал тревожным, голодным сном. Тишину нарушали лишь редкий треск углей в догорающем костре да далекий, почти призрачный крик ночной птицы.
Ратибор не мог уснуть. Он сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и смотрел в небо. Оно здесь, на севере, было другим. Темнее, глубже. И звезды… их было несметное, пугающее множество. Не такие, как дома – уютные, знакомые. Эти были яркими, колкими, как осколки льда, рассыпанные по черному бархату. Они не подмигивали. Они просто смотрели. Древние, холодные, безразличные глаза вечности.
Он смотрел на них, и ему казалось, что он видит не просто звезды. Он видит нити. Мириады серебряных нитей, сплетающихся в гигантский, непостижимый узором. И каждая звезда – это узелок на одной из нитей. Узелок судьбы. Чьей-то жизни. Чьей-то смерти.
Его внутренний голос, этот безмолвный собеседник, который стал его единственным настоящим доверенным лицом, заговорил с ним. Он не звучал в ушах. Он рождался где-то в глубине его черепа, в самой сердцевине его усталого сознания.
"Ты смотришь на них, и тебе хочется верить, что твоя звезда – самая яркая. Та, что указывает путь. Ты думаешь, что ведешь их, этих спящих, доверчивых людей. Думаешь, что это
Он горько усмехнулся в темноту. Усмешка получилась беззвучной, простое подергивание уголка губ.
"Какая самонадеянная ложь.
Ты не ведешь. Тебя ведут.
Ты не решаешь. За тебя уже все решено.
Посмотри внимательно. Ты не звезда. Ты даже не нить. Ты всего лишь крошечная, почти невидимая щепка в огромной реке времени. Она несет тебя. У нее свое течение, свои омуты, свои пороги. И все, что ты можешь, – это отчаянно работать веслом. Не для того, чтобы выбрать путь. Нет. А просто для того, чтобы не перевернуться. Чтобы тебя не закрутило в водовороте, не вынесло на камни".
Он провел рукой по лицу. Щетина, отросшая за последние дни, неприятно царапнула ладонь. Он чувствовал себя старым. Не на девятнадцать лет. А на все сто.
"Вся твоя хваленая власть… вся твоя воля, которой ты так гордишься… это всего лишь напряжение мышц на весле. Ты видишь перед собой камень и думаешь: "Я решил его обойти". Какая глупость. Это течение помогло тебе его обойти. А через мгновение оно же швырнет тебя на другой камень, которого ты даже не заметил. И все, что останется от твоей воли и твоей власти, – это обломки, кружащиеся в воде".
Он поднял взгляд обратно к небу. К этому гигантскому, безмолвному веретену судьбы.
"Может быть, в этом и есть вся суть? Вся жестокая ирония власти? Она дается не тем, кто выбирает путь. Она дается тем, кто оказывается достаточно сильным и упрямым, чтобы просто удержать свою маленькую, хрупкую лодку на плаву, пока река несет ее сквозь мрак и хаос. Твоя задача – не проложить маршрут. Твоя задача – не дать им всем утонуть по дороге. Не дать им сожрать друг друга от голода и страха. Залатать очередную пробоину. Отчерпнуть воду. Подставить свою спину под очередной удар волны. И просто грести. Грести, стиснув зубы".
Мысль была страшной в своей простоте. Она лишала его гордости. Лишала его ощущения собственной значимости. Но вместе с этим… она приносила странное, горькое облегчение.
Если он просто щепка в реке, значит, он не несет ответственности за само течение. За то, что оно привело их в этот пустой, голодный лес. За то, что старик Миролюб умер. Это просто река. Она не бывает доброй или злой. Она просто есть.
Его задача была меньше и одновременно во сто крат больше, чем он думал.
Не быть богом для своего народа.
А просто быть самым упрямым гребцом в их лодке.
Он посмотрел на спящих людей. На их измученные, беззащитные во сне лица.
Река несла их всех. Но он сидел на корме. И пока в его руках было правящее весло, он будет бороться за каждый дюйм, за каждый поворот. Не для того, чтобы обмануть судьбу.
А для того, чтобы посмотреть ей в лицо без стыда, когда она наконец вынесет их к морю.
Или разобьет о камни.
Глава 25. Запах Соли
Еще два дня река испытывала их на прочность. Она стала шире, течение замедлилось, превратившись в вязкую, почти стоячую воду, которая неохотно несла их лодки. Берега стали низкими, заболоченными. Воздух наполнился тяжелым запахом гниющей растительности и тучами злого, ненасытного гнуса.
Надежда, тот хрупкий огонек, что Ратибор сумел зажечь в людях, почти иссякла. Она утонула в этом однообразии, в этой серой, бескрайней тоске. Люди гребли молча, автоматически. Их движения стали вялыми, а глаза – тусклыми. Они больше не ждали ничего хорошего. Они просто существовали, подчиняясь инерции. Их топливом была последняя горсть вяленого мяса, которое уже начало портиться, отдавая горечью, да упрямство, которое почти кончилось.
Ратибор смотрел на своих людей и видел, что предел близок. Еще день, два такой дороги – и они начнут ломаться. По-настоящему. Болезни, которые до этого дремали в их измученных телах, поднимут голову. Начнутся ссоры. Отчаяние поглотит их.
"Что самое страшное в долгом пути? – думал он, механически работая веслом. – Не внезапные опасности. Не пороги и не враги. К ним ты готовишься, собираешь волю в кулак. Самое страшное – это монотонность. Эта серая, бесконечная паутина однообразных дней. Она усыпляет твою волю. Она нашёптывает тебе, что конца нет и не будет. Что ты будешь вот так грести вечно, по этой унылой воде, пока не сгниешь заживо. И ты начинаешь в это верить. Ты перестаешь бороться. Ты просто плывешь. А это – начало конца".
Он и сам чувствовал, как эта серая пыль безнадеги оседает на его душе. Но он гнал ее. Он заставлял себя думать о лице Всеслава, о клятве на пепелище. Ненависть была единственным, что не тускнело в этом сером мире.
И вдруг, на исходе третьего дня, когда казалось, что этот унылый пейзаж будет длиться вечно, случилось нечто.
Горазд, молодой и сильный дружинник, сидевший на веслах впереди, вдруг замер. Он перестал грести и поднял голову, как гончая, прихватившая след. Его ноздри раздувались.
– Тихо, – пробормотал он.
Верен, сидевший рядом, толкнул его.
– Чего встал? Греби, медведь.
– Да тихо, говорю! – огрызнулся Горазд. Он закрыл глаза и глубоко, шумно втянул воздух. – Чуете?
Все замерли. Скрип уключин прекратился. И в наступившей тишине они почувствовали это.
Ветер, который лениво дул им в спину, изменился. Он стал свежее, влажнее. И он принес с собой новый, абсолютно незнакомый им запах.
Он не был похож ни на запах леса, ни на запах речной сырости. Он был резким, острым, будоражащим. В нем была горечь и чистота. Запах огромной, живой воды, простора и чего-то еще… чего-то, чему они не знали названия. Соль.
– Что это? – прошептала Любава, прижимая к себе ребенка.
Никто не ответил. Все вслушивались, вдыхали этот новый воздух, пытаясь понять. А Ратибор уже знал. Он слышал рассказы купцов. Варягов. Он знал, чем пахнет Варяжское море.