Alex Coder – Невеста Стали. Дочь гнева (страница 13)
Над ней нависал Светозар.
Ее муж. Ее господин. Ее "счастливый билет".
Боярин был огромен, но это была не мощь воина, а рыхлая, отечная тяжесть человека, чья плоть давно пережила свою силу. Его живот, похожий на тесто, вываливался из распахнутой ночной рубахи, покрытый редким седым волосом.
Он дышал тяжело, с хрипом и свистом. Каждый выдох обдавал лицо Весняны теплым, кисловатым духом гнилых зубов и луковой отрыжки.
– Ярослава… Душа моя… Голубка… – бормотал он, и его голос дрожал от вожделения, смешанного со старческой немощью.
Его руки шарили по ее телу. Кожа ладоней была сухой, шершавой, как старый пергамент, но при этом ладони были влажными от пота. Он сминал её грудь, щипал бедра, оставляя на молодой белой коже красные пятна, похожие на ожоги крапивой.
Весняна закрыла глаза.
Светозар навалился на неё всем весом, придавив к перине так, что перехватило дыхание. Он кряхтел, ерзал, пытаясь устроить своё грузное тело между её разведенных ног. Весняна чувствовала его дряблую кожу, прилипающую к её животу, его острые колени, его слюнявый рот, который тыкался ей в шею, в плечо, оставляя мокрые следы.
– Сейчас… сейчас… – сипел он, пытаясь разжечь в себе давно угасший огонь. – Дай мне… дай мне сына, девка…
Он дергался, потел, стонал от усердия.
Но ничего не происходило.
"Мужская сила", которой он так кичился перед друзьями, спала мертвым сном. Старость, которую нельзя подкупить золотом, смеялась над ним. Между ног у него было мягко и вяло, как у тряпичной куклы.
Это продолжалось вечность. Вечность липких прикосновений, пыхтения и унизительного трения дряблой плоти о молодое тело.
К горлу Весняны подкатывал ком. Острая, жгучая рвота. Ей казалось, что на ней лежит не человек, а оживший, теплый труп, который пытается сожрать её молодость.
Она вспоминала рябого пастуха Микулу. Тот был груб и вонюч, но в нем была жизнь. А здесь была только агония угасания.
Наконец Светозар обессиленно отвалился в сторону, тяжело хватая ртом воздух. Его лицо, багровое от натуги, пошло пятнами.
В опочивальне повисла звенящая тишина. Слышалось только, как скребутся мыши за печкой да стучит дождь в ставни.
– Усталость… – прохрипел боярин, не глядя на жену. Он натянул одеяло до подбородка, стыдливо прикрывая свою наготу. В голосе его звучала жалкая, виноватая злость. – Дорога… да и вино лишнее было… Не обессудь, Ярослава.
Весняна медленно выдохнула. Желудок всё еще сжимался спазмами, но разум, холодный разум выжившей крестьянки, уже брал верх.
Она не была изнасилована. Технически.
Но она чувствовала себя грязнее, чем если бы ее протащили через скотный двор.
Она повернула голову и посмотрела на убранство комнаты.
На дубовые сундуки, окованные медью, полные добра.
На шубу из соболя, брошенную на лавку – одна эта шуба стоила больше, чем вся ее родная деревня вместе с жителями и скотом.
На золотые перстни, лежащие на столике у изголовья.
– Ничего, государь мой, – сказала она вслух. Голос её прозвучал неестественно ровно, даже ласково – она училась лгать быстро. – Отдохни. Завтра… завтра лекаря позовем. Знахарку хорошую. Сварят настой корня женьшеневого, и сила вернется.
Светозар благодарно всхлипнул и протянул руку, чтобы погладить её по голове. Весняна не отшатнулась, хотя ей хотелось отрубить эту руку топором. Она покорно подставила лоб под шершавую ладонь.
– Добрая ты… – пробормотал старик, проваливаясь в тяжелый, старческий сон. – Повезло мне. Не обманул Мстислав.
Через пять минут он уже храпел, сотрясая балдахин кровати.
Весняна лежала в темноте, с открытыми глазами. Она чувствовала, как на животе засыхает чужой пот.
Ей было тепло. Ей было сыто. Но в груди разрасталась черная дыра.
– Ну и пусть, – прошептала она одними губами. – Лучше я буду блевать в золотой таз, чем дохнуть под забором.
Она перевернулась на бок, спиной к мужу, и положила руку под щеку. На пальце тускло блеснуло кольцо с рубином. Камень был холодным и твердым. Как и ее сердце отныне.
Глава 18. Семя и конюшня
Время в тереме текло медленно, густо, как застывающий мед, но для Весняны каждый день был ударом молота.
Прошел месяц.
Месяц ночных мучений, когда ей приходилось терпеть потные, бесплодные ласки старика. Месяц притворного стона и ненависти, спрятанной под опущенными ресницами.
Живот оставался плоским и пустым. Кровь пришла в срок, смывая надежды Светозара, как река смывает мусор.
Боярин мрачнел. Он стал раздражительным, подозрительным. Наконец, он вызвал лекаря – скрюченного еврея из самого Киева, с бельмом на глазу и саквояжем, полным склянок.
Осмотр был унизительным. Лекарь щупал живот Весняны холодными пальцами, заглядывал в глаза, нюхал дыхание. А потом долго мял дряблую руку Светозара, слушал его сердцебиение, прижав ухо к мохнатой груди.
Вердикт прозвучал в горнице приговором.
– Не в жене дело, боярин, – прошамкал лекарь, пряча глаза. – Утроба у неё молодая, горячая, жадная до жизни. Земля плодородная. А вот зерно…
Он покачал головой.
– Семя слабое, господин. Годы берут свое. Водянистая сила, не зацепиться ей. Трудно будет, почитай что невозможно. Нужны отвары, покой, молитвы…
Светозар покраснел так, что казалось, его хватит удар. Он выгнал лекаря пинками, швырнув кошель ему в спину.
Весняна стояла у окна, теребя край дорогого убруса. Она не смотрела на мужа, но чувствовала, как сгущается воздух.
Она всё поняла.
Старик никогда не признает своей слабости. Мужское самолюбие не позволит. Кого он обвинит через полгода бесплодия? Жену. Скажет – "порченая". Скажет – "пустоцвет". А боярскому роду нужен наследник.
Жену бездетную можно отослать обратно с позором. Или, что хуже, сослать в дальний скит, замаливать "грех", чтобы глаза не мозолила. И тогда прощай шелка, прощай сытость. Здравствуй, черная ряса и черствый хлеб.
Она не для того украла чужую жизнь, чтобы закончить её монашкой.
Ей нужен был ребенок. Неважно чей. Важно, чтобы он появился в её чреве, и как можно скорее.
***
На следующий день Весняна гуляла по двору. Взгляд её хищно скользил по мужским фигурам.
Конюх? Слишком стар и грязн. Дьяк? Тщедушен. Десятник Любомир? Опасен, у него взгляд волчий, сразу раскусит.
Ей нужен был кто-то простой. Сильный. Молодой. И достаточно глупый, чтобы молчать.
Её выбор пал на Горана.
Молодой гридень из личной охраны, что скучал в карауле у конюшен. Широкие плечи распирали кольчугу. Русый чуб, румянец во всю щеку, шея толстая, как у бычка. Кровь с молоком.
Он смотрел на "молодую боярыню" с той смесью страха и вожделения, с которой холоп смотрит на хозяйский пирог, зная, что трогать нельзя, но слюни текут.
План созрел мгновенно. Весняна знала всё о повадках мужчин. Там, в деревне, всё было просто, как мычание скота.
– Эй, ты, – она поманила его пальцем, унизанным перстнями. – Идем. Мне кобылу проверить надо. Хромала вчера.
Горан поспешно поклонился и пошел следом, гремя ножнами.
В конюшне было полутемно и тепло. Пахло сеном, лошадиным потом и навозом – запахи, которые Весняна ненавидела всей душой, ибо они напоминали о прошлом, но сейчас они играли ей на руку. Это был запах животного естества.
Она прошла в дальний угол, где стояла смирная сбруя, и остановилась в тени. Горан замер у входа в стойло, не решаясь подойти ближе.