Alex Coder – Невеста Стали. Дочь гнева (страница 12)
Сестры шептались, что Горислава потеряла в пожаре мужа и троих детей. Она сама выковала себе горе, работая с железом, чтобы заглушить звоном молота крики, звучащие в голове.
К Яре она относилась без злобы, с тяжелой, усталой жалостью. Иногда, проходя мимо, она молча клала на край стола кусок сахара или лишнюю горбушку.
Они не были святыми. О нет.
По вечерам «Хромой Медведь» дрожал от их гулянок. Они пили наравне с мужиками-варягами, а то и перепивали их. Мат стоял коромыслом. Драки вспыхивали мгновенно: из-за косого взгляда, из-за куска мяса, из-за того, что скучно.
Яра видела, как Рогнеда (великанша) сломала руку заезжему купцу просто потому, что тот ущипнул её без спроса.
Яра видела, как они, пьяные и веселые, тащили парней в свои комнаты, не стесняясь стонов и скрипа кроватей. Для них не было "девичьей чести". Была только жажда жизни. Взять всё, что можно, пока не сдохли.
Но было в этом сброде падших женщин что-то такое, от чего у Ярославы сжималось сердце.
Когда одну из сестер (Дарину) оскорбил городской стражник, они встали все как одна. Молча. Дюжина клинков покинула ножны с единым звуком. Стражник побледнел и сбежал, роняя оружие.
Они грызлись между собой, таскали друг друга за косы, воровали друг у друга еду. Но стоило внешней угрозе коснуться одной из них – они становились монолитом. Стеной. Единым многоголовым зверем.
Ярослава вспоминала терем отца. Тонкие интриги. Лицемерные улыбки сенных девок. Шепот нянек за спиной. Родного брата, готового продать её за долги. Отца, променявшего её на спокойную старость. Там были "благородство" и "честь", но не было правды.
А здесь, в грязи, в дыму дешевого табака и перегара, правда была.
И, мазя сбитые колени вонючей мазью Беляны, слушая храп Гориславы и видя, как Ждана проверяет засовы на ночь, бывшая боярышня поймала себя на дикой мысли.
Ей плевать на шелка.
Ей плевать на золото.
Она хочет стать частью этого.
Она хочет, чтобы когда-нибудь, если её тронет беда, вот так же молча, с лязгом стали, за её спиной встала эта бешеная стая. Она хотела быть не "Княжной", не гостьей, а Сестрой.
Глава 16. Чернильница
Этот вечер ничем не отличался от других. В «Хромом Медведе» стоял густой чад от сальных свечей и дешевого табака. Сестры Стали отдыхали после тренировки: кто-то правил лезвие меча, кто-то штопал пробитый поддоспешник, кто-то просто тупо смотрел в кружку с мутным пивом.
Все изменилось, когда в корчму вошел рябой торговец шкурами и, спросив Рогнеду, сунул ей в руки свернутый трубочкой кусок бересты.
Рогнеда, огромная женщина-гора, которая обычно крушила врагов молотом, замерла. Она сидела за столом, вертя в мозолистых пальцах берестяную грамоту, как ребенок – диковинную игрушку. Ее лоб собрался в глубокие складки. Она подносила бересту к глазам, отодвигала, щурилась, пытаясь разгадать смысл нацарапанных черточек и резов.
Для неё это были просто следы куриных лап. Но эти следы были вестью из дома, которого она не видела десять лет.
Она с досадой рыкнула и ударила кулаком по столу, да так, что подпрыгнули кружки.
– Чего там, Рогнеда? – лениво спросила Беляна. – Любовник пишет?
– Тьфу на тебя, – буркнула великанша. – Мать это… наверное. Дьяк писал. А я почем знаю, чего там? Может, помер кто. А я смотрю, как баран на ворота.
Повисла тишина. Большинство сестер выросли в глухих деревнях или на городском дне. Меч, топор, нож – это была их грамота. Буквы – это для попов и бояр.
Ярослава в этот момент собирала со столов пустые миски. Она остановилась за спиной Рогнеды, глядя на бересту через ее плечо.
– Давай прочту, – тихо сказала она.
Разговоры в зале смолкли. Рогнеда медленно обернулась. Десять пар глаз уставились на "поломойку", измазанную в саже.
– Чего? – переспросила великанша. – Ты?
– Читать умеешь? – подала голос Радмила, чистящая ногти кинжалом. В её глазах мелькнуло недоверие.
– И писать, – кивнула Яра, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я училась. Дай.
Рогнеда колебалась секунду, потом сунула бересту ей в руки:
– Если соврешь или посмеешься – голову оторву.
Ярослава развернула скрученную кору. Буквы были корявыми, писало дрожало в руке сельского дьячка, но смысл был ясен. Яра прокашлялась и начала читать вслух, переводя сухие символы в живую речь:
Тишина стала вязкой, тяжелой. Никто не смеялся. Рогнеда сидела, глядя в одну точку. В этом коротком послании была вся судьба – голодная, злая, без любви, но родная.
– Помер, значит, батька… – пробасила она наконец. – Анисья, старая ведьма… жива.
Она подняла на Яру глаза. В них блеснула скупая влага, которую великанша тут же смахнула рукавом.
– Спасибо, Княжна.
И тут плотину прорвало.
– А мне… мне напишешь? – вдруг подала голос Горислава, та самая кузнечиха с обожженным лицом. Она полезла в карман широких штанов и достала мятый, грязный кусок пергамента, который хранила у сердца.
– И мне! У меня к дьяку новгородскому дело! – крикнула Хельга.
– И матери!
Ярославу усадили за центральный стол, отодвинув кружки. Кто-то сбегал к корчмарю, выбив у него чернила (сажу, разведенную с вишневой камедью) и гусиное перо. Пергамента не было – писали на том, что нашли: на кусках бересты, на оборотной стороне старых счетов, на светлой щепе.
В этот вечер Яра перестала быть просто девчонкой для битья. Она стала исповедницей.
Она макала перо в грубую глиняную плошку и выводила слова, которые ей шептали на ухо грозные воительницы, превращаясь в растерянных женщин.
Она писала под диктовку суровой варяжки Хельги письмо жрецам в Ладогу, где рос её сын-бастард:
Она писала за Малушу в рязанскую деревню:
Она превращала пьяный бред Беляны в связное послание бывшему любовнику, полное яда и тоски.
Ярослава слушала их тайны. Она узнавала о брошенных детях, о сбежавших мужьях, о кровной мести и о том, как страшно быть одной.
Она видела, как дрожат руки, привыкшие рубить головы, когда нужно подобрать ласковое слово для матери.
Пальцы Яры были в чернилах по самые фаланги. Свечи догорали.
Когда последнее письмо было дописано и свернуто, Яра вытерла перо о тряпку и устало откинулась назад. Спина болела, как после ношения ведер, но внутри было странное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя нужной. Не вещью. Человеком.
Тень упала на стол.
Перед ней стояла Радмила. Предводительница не просила ничего писать – у нее, похоже, не осталось никого, кому стоило бы отправить весточку. Но она видела всё.
Радмила молча взяла с блюда огромный, истекающий жиром кусок жареной свинины на кости – лучший кусок, который обычно доставался только ей.
И с глухим стуком бросила его в деревянную миску перед Ярой.
– Ешь, Чернильница, – буркнула она. – Мозгам мясо нужно.
Беляна хмыкнула, но не съязвила. Рогнеда кивнула, пряча свою бересту за пазуху.
Это было признание.
Ярослава впилась зубами в мясо. Оно было вкуснее всех боярских деликатесов. Потому что она его заработала не телом, а умом. И потому что ела она его теперь за одним столом со своей стаей.
Глава 17. Тени за стеной
Если жизнь Ярославы в казарме наемниц пахла потом, железом и кровью, то жизнь Весняны в боярском тереме пахла ладаном, перепревшей пуховой периной и старческой мочой, которую безуспешно пытались заглушить ароматом заморской гвоздики.
Снаружи бушевал осенний ветер, срывая листву, а здесь, в жарко натопленной опочивальне, воздух стоял плотный, неподвижный, как вода в стоячем пруду. Свечи из дорогого воска оплывали в серебряных шандалах, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, обитые красным сукном.
Весняна лежала на горе подушек, вцепившись пальцами в простыню из тончайшего льна. Такую ткань она раньше видела только в церкви на иконах, а теперь касалась её голым телом. Но тело это было напряжено, как тетива лука перед выстрелом.