Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 46)
Андрей снова подошел к столу. Взял нож. – Мы с тобой одной крови? Нет. Но мы живем в одной коробке. Он отрезал кусок сала. Жирного, соленого. Это была проверка гипотезы. Домовые не любят соль? Чушь. Любому организму (даже энергетическому, если он имеет привязку к материи) нужны электролиты. Натрий хлор – основа проводимости нервных импульсов. Если эта тварь мыслит, ей нужны импульсы.
Он положил сало в ту же плошку. – На, Хозяин. За соль не обессудь. Соль – это сила. А мы с тобой теперь партнеры. Я даю тебе калории, ты даешь мне спокойный сон и охрану периметра.
Он почувствовал, как воздух в комнате сгустился. Давление упало, заложило уши. За печкой кто-то вздохнул. Тяжело, как старый дед. Тень в углу стала плотнее. Андрей (теперь он был уверен в своей теории) понял: сущность приняла "извинения". Анализ завершен. Контакт налажен не на уровне страха ("не бей меня, бабайка"), а на уровне контрактного права.
– И да, – добавил Андрей, глядя в пустоту. – Мышей гоняй. А то кот у нас ленивый, а зерно дорогое. Будут мыши – не будет меда.
Васька-кот, словно услышав, что о нем говорят, мрякнул и поспешно ретировался на улицу. Он, как существо биологическое, чувствовал, что иерархия в доме изменилась. Теперь здесь был главный не кот, и даже не человек. Здесь правил Тандем: Инженер и Дух.
Андрей вытер пот со лба. Умственная работа выматывала сильнее, чем махание топором. Он только что интегрировал мифологическое существо в свою систему координат. Осталось надеяться, что Домовому понравится сало.
Подношение
Вечер был тревожным. Ветер за окном сменился — дуло с севера, принося не снегопад, а сухую, трескучую стужу. Бревна избы «стреляли» от мороза, издавая резкие, пушечные хлопки. В такой атмосфере любой шорох казался предвестником беды.
Милада, укладывая детей, была дерганой. Она то и дело оглядывалась на печь, крестилась на идолов в красном углу и шептала что-то охранительное. Женское чутьё говорило ей, что в доме поселилось "нечто". Кот Васька уже второй день отказывался заходить внутрь, ночуя на сеновале — верный признак, что Хозяин (невидимый) не в духе.
Когда дети заснули, а Милада, уставшая от дневных забот, забылась тяжелым сном, Андрей встал. В избе царил полумрак. Тлели угли за заслонкой, давая тусклое красноватое свечение сквозь щели поддувала.
Андрей подошел к ларям с продуктами. На этот раз он не импровизировал. Он готовился к дипломатической миссии. Молоко. В глиняном кувшине, накрытом тряпицей, стояло лучшее, «утреннее» молоко, отстоявшееся, со слоем густых желтых сливок сверху. Самая энергетически ценная субстанция в их меню. Хлеб. Не повседневная лепешка из муки грубого помола с отрубями. Андрей отрезал «горбушку» от праздничного каравая, который Милада испекла на меду. Корочка была коричневой, глянцевой, пахла тмином и сытостью.
Андрей положил хлеб на маленькое деревянное блюдце. Сверху — кубик масла (редкость!). Рядом поставил глиняную чашку с молоком. — Щедрый стол, — пробормотал он. — Я бы сам не отказался. Надеюсь, ты гурман, а не просто энергетический вампир.
Он подошел к печи. К той самой нише-печурке, ставшей "почтовым ящиком" для связи с иным миром. Поставил подношение. Медленно. Без суеты. Руки не дрожали. Страх, липкий и парализующий, который накрывал его в первые ночи, исчез. Осталось только рабочее напряжение, как перед сложным экспериментом с неизвестными реактивами.
Андрей выпрямился. Он не стал шептать. Шепот — это признак страха или заговора. А ему нужен был диалог Равных. В тишине избы его голос прозвучал гулко и уверенно.
— Здравствуй, Хозяин.
Сверху, с полатей, посыпалась сухая труха. Андрей не дернулся. Он смотрел в темный провал за трубой, где, как он чувствовал, сгустилась Тьма. — Я знаю, ты здесь. И ты знаешь, что я тебя вижу.
— Я принес тебе дары, — продолжал Андрей, указывая на блюдце. — Это не откуп. Я не покупаю твою милость. И это не дань. Я не раб. Он сделал паузу, давая словам впитаться в старые бревна. — Это доля. Твоя доля в
Андрей покачал головой. — Нет. Гость — это тот, кто пришел и ушел. Тот, кто гадит в углу и не чинит крышу. Он положил руку на теплый бок печи. — Я построил это сердце. Я дал тепло детям. Я принес еду в амбар. Без меня здесь был дым, холод и голод. Он говорил жестко. — Без жильцов дом умирает, Хозяин. Ты это знаешь. Пустая изба гниет за год. Мы нужны тебе так же, как ты нужен нам. Мы — твоя кровь. Ты — наша кожа.
Зеленые глаза мигнули. Существо спустилось ниже. Андрей увидел (или мозг дорисовал?) мохнатую лапу, сжимающую край кирпича. — Поэтому давай договоримся на берегу. Андрей поднял палец. — Первое. Ты не трогаешь детей. Никаких ночных удушений, никаких страшилок. Они должны расти крепкими. Сильные дети — сильный род — сильный эгрегор. Тебе же выгодно. Второе. Я даю тебе еду и тепло. Лучшее место — твое. За печью, на чердаке, в подполе — выбирай. Но в спальне порядок наводишь ты, а не пугаешь. Третье. Враги. Крысы, воры, злые люди. Это твоя вахта. Я охраняю снаружи, ты — изнутри.
Андрей замолчал. Он выложил карты на стол. Это была конституция сосуществования. Ультиматум и предложение руки и сердца одновременно.
В избе повисла тишина. Такая плотная, что звенело в ушах. Андрей чувствовал, как чужое сознание, древнее, как этот лес, ощупывает его мысли. Взвешивает. Пробует на вкус его волю. Домовой искал слабину. Искал страх. Но находил только холодную уверенность агронома, который знает, что симбиоз эффективнее паразитизма.
Наконец, тень шевельнулась. Маленькая мохнатая фигурка соскользнула с печи прямо к печурке. Быстро, как паук. Андрей не отступил. Существо схватило кусок хлеба с маслом. Поднос его к невидимому рту. Раздался звук — громкое, вкусное чавканье. И утробное урчание. Это было согласие. Договор скреплен маслом и казеином.
Домовой (теперь уже просто сосед) повернулся к Андрею. Зеленые глаза больше не сверлили дырки в черепе. Они смотрели… сыто. И даже с некоторым уважением.
Существо исчезло в щели за печью вместе с едой. Андрей выдохнул. Колени дрожали, но он устоял. Он не поклонился идолу. Он заключил контракт с биополем. "Вот так, — подумал он, отходя к своей лавке. — Доброе слово и кусок хлеба работают даже в астрале. Особенно если слово твердое".
Этой ночью он впервые спал без ножа под подушкой. Дом принял его власть. А власть — это ответственность, за которую приходится платить молоком и нервами.
Сделка
Сон пришел мгновенно, стоило Андрею коснуться подушки. Это не было липкое забытье последних дней. Это было погружение в глубокую, чистую воду. Он знал, что спит. Это было осознанное сновидение — пограничное состояние, в котором мозг Андрея, настроенный на новые частоты, превратился в приемник.
Он стоял посреди той же самой избы. Но она была другой. Стены не были закопченными. Они светились золотистым светом, как янтарь. Пахло не дымом и даже не хлебом, а солнечным лесом, сухой травой и медом. В красном углу, там, где стояли идолы, теперь было пусто, но само место пульсировало теплым, пульсирующим светом.
У печи (которую Андрей сложил своими руками, но здесь она выглядела не глиняным уродцем, а белой, гладкой, совершенной конструкцией) сидел старик. Не тот мохнатый комок ужаса, что душил его ночью. Этот был ростом с пятилетнего ребенка, но с лицом, исчерченным тысячью морщин. У него была длинная, до пят, седая борода, чистая и расчесанная. Одет он был в лапти и рубаху, сотканную словно из паутины и дыма.
Старичок сидел на крошечной скамеечке и штопал что-то. Андрей пригляделся: это был не носок. Старик латал... тень. Кусок серой, полупрозрачной материи, похожей на вуаль.
— Заходи, мастер, — сказал старик, не поднимая головы. Голос его звучал не скрипом в черепе, а нормально — мягко, по-человечески, с легким окающим говорком. — Чего на пороге мнешься? Ты ж теперь тут свой. В доле.
Андрей шагнул внутрь. Пол под ногами пружинил. — Кто ты? — спросил он. Хотя уже знал ответ. — Я-то? — Старик поднял голову. Глаза у него были всё те же — зеленые, с узким зрачком, но сейчас в них прыгали веселые искры. — Я — Дух. Память этого места. Меня звали Чур, когда первые люди забивали здесь сваи. Потом звали Дедушкой. Теперь зовут Хозяином. А ты зови Соседом.
Он отложил "шитье". — Вкусно ты угостил, Андрюша. Масло сливочное — редкость. Староста-то жмот, в амбар мышей пускает, а молока не допросишься. У тебя рука не скупая. Это хорошо. Скупой хозяин — дому горе.
Старичок встал и подошел к Андрею. Он достал из-за пазухи свиток бересты. — Раз мы теперь... партнеры, как ты выразился... давай рядиться. Он развернул бересту. На ней ничего не было написано буквами, но Андрей увидел