Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 34)
Милада смотрела на это маленькое действо, и у неё холодело внутри. Она не говорила ему мыть руки. Она забыла. Он сделал это
А вот Ванька. Двенадцатилетний подросток, который еще весной был ленивым и трусоватым оболтусом, убегавшим от работы в лес за ягодой. Сегодня он пришел из леса с Петрухой. Они принесли хворост. Милада слышала их разговор у порога. — Надо бы соли под корягу положить, — сказал Петруха. — Лешему. Чтобы дорогу не путал. Ванька, который раньше крестился на каждый куст, только сплюнул. — Леший — это сказка для баб, — отрезал он, стряхивая снег с валенок. — Дорогу путает метель, а не дед с бородой. Надо засечки делать глубже и топор острее точить. Железо лес любит, а не соль.
Милада уронила горошину. «Он перестал бояться», — поняла она с внезапной ясностью, от которой защемило сердце. — «Он не уважает Тень. Он верит в Топор». Она перевела взгляд на маленькую Василису. Девочка сидела на полу, играя. Она не пеленала тряпичную куклу. Она строила. Из деревянных чурочек она складывала... башню. Квадратную. Ровную. Повторяя конструкцию, которую Андрей чертил на песке, когда показывал, как складывать дрова. — Фундамент, — бормотала шестилетняя девочка, ставя кубик. — Стена. Крыша. Тяга.
Слово «тяга» в её детском ротике звучало как заклинание. — Ты перековываешь их, — прошептала Милада, глядя на пустую лавку, где обычно сидел Андрей. Его сейчас не было, он ушел проверять засовы, но его дух был здесь. Он заполнил собой каждый угол. — Ты берешь моих детей... мягких, как воск... и калишь их. В этом было и счастье матери (дети живы! сыты! здоровы!), и глухая тоска женщины, у которой отнимают её плоть и кровь.
Раньше они принадлежали Лесу, Роду и ей. Они были частью понятного, круглого мира, где солнце встает, потому что его катят боги, а зима приходит, потому что Макошь засыпает. Теперь они принадлежали Ему. И его Миру. Миру, где есть "червячки", "шары в пустоте" и прямые линии. Миру, который был умнее, жестче и... холоднее. Они становились похожими на него. Взгляды стали цепкими. Речи — короткими.
Милада подошла к сыну. Положила руку на его вихрастую голову. Волосы были мягкими, пахли хлебом и детством. Но под ладонью она чувствовала не просто кость. Она чувствовала, как там, внутри, растет что-то чужое. Новая, непонятная ей сила разума. "Они уйдут," — поняла она. — "Даже если останутся здесь, в деревне. Они уйдут от меня. Туда, куда я не смогу пойти. В этот его мир будущего". Она прижала голову сына к своему животу. Ждан потерся щекой, на секунду снова став просто ребенком. — Мам? — спросил он. — Ты чего? — Ничего, сынок, — она поцеловала его в макушку. — Растешь ты. Быстро растешь. Слишком быстро.
Она теряла их, отдавая этому новому миру. Плата за выживание была высока — её дети переставали быть "её" детьми. Они становились людьми Андрея. И она не знала, радоваться этому или плакать.
Странный муж
Звон разбитой глины был громким и резким. Милада замерла. В её руках остались только черепки. Дорогой, глазурованный горшок — из тех, что уже делали в новой мастерской Цветы — выскользнул из мокрых пальцев и разлетелся по полу на сотню осколков. Её первым движением было не нагнуться и собрать. Её первым движением было — вжать голову в плечи и зажмуриться. Спина сама собой сгорбилась, ожидая удара.
В её памяти, вписанной в тело, ожил прошлый опыт. Её первый муж, воин Ждан (в честь которого она назвала сына), был мужчиной «справным». Когда он приходил с пира хмельной и видел непорядок — крошки на столе или не там стоящее ведро, — он учил её. Его рука была тяжелой. Он бил не со злости, а с хозяйской назидательностью.
Милада замерла, считая удары сердца.
Но вместо боли она почувствовала прикосновение. Теплая ладонь легла ей на плечо. Не сжала. Не рванула. Просто легла. — Не порезалась? — спросил голос над ухом. Спокойный. Ровный. Без капли хмеля или ярости.
Милада открыла один глаз. Андрей стоял рядом. Он не смотрел на неё с гневом. Он смотрел на осколки на полу. Его взгляд был... никаким. Он изучал черепки так, как изучал гнилую репу весной. — Обидно, — констатировал он. — Хороший был горшок. Он присел на корточки, начал собирать крупные куски. — Не ходи босиком, Милада. Занозишь ногу — будет сепсис. Подмети веником.
И всё. Он не накричал. Не выругался. Не замахнулся. Он просто констатировал факт: горшок разбит, надо убрать. Милада смотрела на его широкую спину, обтянутую льняной рубахой, и чувствовала, как внутри разливается холодная пустота.
Этот холод пугал её сильнее любого кулака.
Вечером, лежа рядом с ним в постели, она слушала его ровное дыхание и думала. "Почему? Почему он такой?" Может, он не считает её своей женой по-настоящему? Примак, живущий в чужом доме. Он чинит крышу, он строит амбары, он спит с ней. Но он... не присваивает её. Если бы она была лошадью, хозяин хлестнул бы её, если бы она споткнулась. Если хозяин не бьет — значит, ему все равно, сломает лошадь ногу или нет.
Андрей перевернулся во сне, закинув руку на талию. Жест привычный, собственнический. Но Миладе казалось, что эта рука — не рука мужа. Это рука мастера, который положил ладонь на инструмент. "Он смотрит на меня как на сломанную соху," — кольнула горькая мысль. — "Когда соха ломается, её не бьют. Её чинят. Или выкидывают. Он не злится. Он просто... оценивает ущерб".
Это его ледяное спокойствие. Эта вежливая забота. "Спасибо, суп вкусный". "Укройся, холодно". "Не поднимай тяжелое". Где страсть? Где ревность? Где та мужская дурь, от которой дрожат колени? — Может, я ему не нужна? — шептала она в подушку, глотая слезы, чтобы не разбудить его.
В её голове рождалась страшная догадка. А что, если он просто... ждет? "Может, он терпит меня, как терпят кошку в доме, чтобы мышей ловила?" — думала она. — "Пока я полезна — я тут. Варю, стираю, грею постель. Но кошку не учат жизни. Кошку просто выставляют за порог, когда она стареет".
Его глаза всегда смотрели сквозь стены. Туда, в его невидимый мир, откуда он пришел и куда, как она чувствовала сердцем, он всегда мечтал вернуться. Она хотела бы, чтобы он хоть раз наорал на неё. Ударил кулаком по столу. Показал, что она живой человек, способный вывести его из равновесия, а не просто функция в его идеальном хозяйстве. Но Андрей спал спокойно, даже во сне решая какие-то свои, неведомые ей задачи, в которых для её маленьких обид не было места. И от этого его идеальность казалась ей невыносимым, стеклянным одиночеством.
Кошмар Прогрессора
Ночь навалилась душным покрывалом, пропитанным запахом печной гари и остывающего тела. Андрей провалился в сон как в омут, глубокий и черный. Но покой в нем не жил.
Ему снилось Городище. Но не то, каким оно было сейчас, деревянным и пропахшим дымом, а то, каким оно могло стать. Частокол из сбитых бревен исчез. На его месте выросли бетонные стены, ощетинившиеся бастионами и бойницами. Они резали горизонт серым шрамом, подавляя лес своим холодным, безжизненным величием. Из труб, толстых, как вековые дубы, валил густой, жирный дым, отравляя небо ядовито-желтым смогом. Воздух пах серой, угольной пылью и расплавленным металлом. Шум. Грохот. Лязг. Андрей стоял в центре огромного цеха. Над головой, под высокими стальными фермами, проплывали подвесные конвейеры.
Но там, на лентах, двигались не глиняные горшки. Автоматы. АК-47. Знакомые до боли, маслянисто блестящие, хищные профили, штампованные из дешевого металла, но убийственно эффективные. Сотни. Тысячи. Черная река смерти, вытекающая из чрева завода. Они падали в ящики с сухим стуком, как кости. "Качество гарантировано, — шептал голос в его голове. — Простая технология. Сменные магазины. Надежность 99.9%. Убийство доступно каждому".
В цех вошли люди. Но это были не солдаты будущего в бронежилетах и касках. Это были
Андрей хотел крикнуть: «Стойте! Это для защиты! Это для порядка! Это инструмент сдерживания!» Но у него не было голоса.
Толпа варваров вывалила наружу, за стены завода. И началась бойня. Они не пошли защищать границы от гуннов. Они не стали строить Империю. Они начали стрелять