Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 35)

Эффективность насилия выросла в десятки раз. Там, где раньше была пьяная драка с синяками, теперь лежали горы трупов. Кровь заливала заводской двор, смешиваясь с мазутом.

— Что ты наделал... — прошептал кто-то за спиной. Андрей обернулся. За ним стоял Старик-Домовой. Его зеленоватые глаза были полны слез. — Ты дал детям спички, Андрей. А дом — деревянный.

***

Андрей сел на лавке, хватая ртом холодный воздух избы. Сердце колотилось так, что казалось, ребра не выдержат. Пот струился по спине холодной, липкой струйкой. Руки дрожали. В комнате было тихо. Только дыхание спящих людей и тихий гул печи, поддерживающей жизнь.

Он посмотрел на свои ладони. В полутьме они казались ему окровавленными. "Прогрессор", — с горечью подумал он. — "Несущий свет. Или несущий смерть?"

Он давал им силу. Он давал им технологии, опережающие время на столетия. Стекло, металлургия, химия, медицина. Он делал их жизнь легче, сытнее, безопаснее. Но менял ли он их души?

Андрей перевел взгляд на угол, где спали дети Милады. Ванька, маленький Ждан. Их лица были спокойными, невинными. Но он знал, что завтра, если их разозлить, они возьмут в руки палку и ударят. Сейчас — палку. Когда они вырастут, в их руках будет сталь. Отличная, закаленная сталь, которую выплавит Неждан по его рецептам. Возможно, будет и порох — селитра есть, уголь есть, серу найти можно. Станут ли они другими? Или так и останутся дикарями, только вооруженными до зубов?

— Обезьяна с гранатой, — прошептал он в тишину. — Я делаю из обезьяны солдата. Но солдату нужна совесть. Солдату нужен кодекс. А какой кодекс у них? "Бей чужого, чтобы свои боялись". "Кто сильный — тот прав". Он учил их мыть руки. Учил сажать репу. Учил строить. Но он не учил их милосердию. Он сам был жестким, циничным менеджером, который сортировал пленных как скот и вешал дезертиров. Какой пример он подавал?

Андрей встал, подошел к спящему Ждану и поправил сбившееся одеяло. Мальчик вздохнул во сне и чмокнул губами. "Я должен дать им не только оружие, — решил Андрей. — Я должен дать им Закон. Жесткий, как сталь, но справедливый. Иначе, когда меня не станет, они сожгут этот мир той самой зажигалкой, которую я им подарил".

Мысль была тяжелой. Она требовала не инженерного решения, а человеческого подвига. Воспитание. Самая долгая и неблагодарная работа в истории. Андрей лег обратно, глядя в черный потолок. Кошмар отступил, но оставил привкус пепла на губах. Рассвет был близко, и новый день обещал новые заботы, но теперь он знал: одних амбаров и печей недостаточно, чтобы построить цивилизацию. Нужна была душа.

Вопрос ребром

За окном накрапывал мелкий дождь — первая оттепель зимы, превратившая снег во дворе в свинцовое месиво. Капли лениво стучали по слюдяным пластинкам окна, создавая ритм, под который удобно молчать. Но молчание затянулось.

Стол был пуст. Дети давно убежали по своим делам — Ванька и Петруха чинили сеть, Ждан строил крепость из щепок. Милада сидела напротив Андрея. Ее руки, обычно занятые работой, сейчас лежали на коленях, нервно перебирая край льняного передника. Пальцы с загрубевшей кожей побелели от напряжения. На её шее, под расстегнутым воротом рубахи, тускло поблескивало ожерелье — зеленые «слезы леса». Оно казалось здесь, в полумраке, не украшением, а цепью, которая держала её. Или якорем.

Андрей чертил угольком на куске выделанной кожи план расширения мастерских. Он чувствовал её взгляд. Тяжелый, прямой, требующий ответа на вопрос, который еще не был задан. Он ждал.

— Ты уйдешь? — наконец произнесла она. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

Андрей поднял голову, отрываясь от схемы будущего горна. Он не стал притворяться, что не понял. — Куда, Милада? — спросил он тихо. — За реку? В степь к кочевникам? Или к волкам в чащу?

Она покачала головой. Тяжелая коса сползла с плеча. — Нет. В свой мир. К своим богам. Туда, откуда ты принес этот «свет» в голове и холод в сердце. Туда, где люди не едят репу и не спят на шкурах. Туда, где небо другое. Она подалась вперед. — Я вижу, как ты смотришь на звезды, Андрий. Ты не ищешь там Лося. Ты ищешь дорогу домой. Я вижу, как ты трогаешь свои странные вещи под полом. Ты тоскуешь. Тебе здесь тесно. Твоя душа — птица в клетке, и эта клетка — наш дом. Ты сломаешь прутья и улетишь?

Это был вопрос не о любви. «Любишь ли ты меня?» — спрашивают девочки. Женщина, пережившая голод и потери, спрашивала о другом. О надежности. О крыше над головой. О том, не рухнет ли всё, что он построил, стоит ей проснуться однажды утром одной. Она спрашивала о Принадлежности. Он был Князем, Строителем, Вождем. Но был ли он Своим? Или он был попутчиком, который пережидает непогоду на их полустанке?

Андрей отложил уголь. Он огляделся. Стены из светлых бревен, которые он сам тесал, подгоняя «в лапу», чтобы не дуло. Печь, беленая известью, которая грела их ночи. Стол, за которым они сидели — его работа. Запах сушеного зверобоя и печеного теста. Весь этот мир, маленький, грязный, несовершенный, но живой — был его. Потому что другого у него не было.

Он посмотрел в серые, тревожные глаза женщины, которая стала его единственной связью с реальностью. — Нет такого мира, Милада, — сказал он. И в его голосе прозвучала та же глухая тоска, что и в вое ветра за окном. — Мой мир сгорел. Или еще не родился. Я не знаю. Но дверь туда закрыта. Наглухо. Завалена камнями и веками.

— Значит... — она затаила дыхание, боясь спугнуть надежду. — Значит, ты останешься? С нами? По-настоящему? Её рука накрыла его ладонь, лежащую на чертеже. — Не как гость, который платит за ночлег горшками. А как Хозяин?

Андрей накрыл её руку своей. Он понимал, что не может обещать вечную любовь — это было бы ложью поэта, а не словом инженера. Он не мог обещать, что не погибнет в бою или не умрет от тифа. Но он мог обещать верность Делу и Семье. — Я останусь, — произнес он веско. — Пока стоит этот дом. Пока дымит эта труба. Пока ты и дети нуждаетесь в защите. Я врос сюда, Милада. Мои корни переплелись с вашими. Выдрать их можно только с мясом.

Милада выдохнула. Громко, протяжно, словно сбросила с плеч мешок зерна. Её плечи опустились. В уголках глаз собрались морщинки — она улыбнулась. Слабо, устало, но с облегчением. Ответ был уклончивым — «пока стоит дом». Это значило: если дом сгорит, он свободен? Но для неё это звучало иначе: «Я буду держать этот дом, чтобы он стоял вечно». — Хорошо, — сказала она. — Тогда я поставлю тесто.

Она встала и пошла к квашне, возвращаясь к привычному ритму жизни. Тревога ушла под половицы, к домовому. Хозяин на месте. Стена крепка. Можно жить дальше. Андрей смотрел ей вслед и понимал: он только что принес самую большую жертву в своей жизни. Он отказался от надежды на чудо возвращения ради определенности здесь. Он выбрал этот век. Своим.

Тень на клинке

В избе пахло свежей стружкой и теплым духом распаренных валенок. Ветер за окном швырял горсти колючей снежной крупы в слюдяные оконца, но здесь, в коконе света от лучины и печного жара, зима казалась далекой сказкой. Пятилетний Ждан, сын Милады, сидел на полу, скрестив ноги. Кончик его розового языка от усердия высунулся в уголке рта. В маленьких, еще пухлых детских пальчиках он сжимал "взрослый" нож — обломок старой косы, который местный кузнец насадил на ручку для хозяйственных нужд. Второй рукой мальчик держал липовую чурочку. Он пытался вырезать свистульку, как учил его старший Ванька, но липа была вязкой, а нож — тупым для таких тонких работ.

Движение было неправильным. Опасным. Ждан тянул лезвие на себя, к груди, пытаясь срезать сучок. Андрей, сидевший на лавке у окна и штопавший кожаный хомут (сбруя требовала вечного ремонта), увидел это краем глаза. И его сердце вдруг споткнулось. Пропустило удар. Не потому, что мальчик мог порезаться — дети здесь резались каждый день, это часть воспитания. А потому, что в этом упрямом наклоне головы, в этом смешном вихре на макушке и обиженно поджатых губах он вдруг, на секунду, увидел другого мальчика.

Сашку.

Сына Костика. Своего лучшего друга. Того, кто остался там, в мире электричества и асфальта, в мире, которого для Андрея больше не существовало.

Внезапно лезвие сорвалось с сучка. Ждан дернулся. Острие ткнулось в рукав домотканой рубашонки, оставив порез на ткани, но, чудом, не на коже. Мальчик ойкнул, выронил чурочку. Шмыгнул носом. Глаза мгновенно наполнились слезами, но он не заплакал — стыдно перед "дядькой". Он лишь закусил губу, пытаясь сдержать дрожь подбородка.

Андрей медленно отложил сбрую и шило. — Дай сюда, — сказал он. Голос прозвучал глуше, чем обычно. Словно из колодца.

Он встал и подошел к ребенку. Опустился на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Андрей взял маленькие руки Ждана в свои — большие, мозолистые, с въевшейся сажей. Мягко разжал детские пальцы, забирая нож. — Ты режешь неправильно, Ждан. Если нож сорвется так, как сейчас — он войдет не в дерево, а в грудь. В сердце. Андрей перевернул деревяшку в своих руках. — Всегда режь от себя. Как будто отталкиваешь врага. Вот так. Он показал движение. Плавное, сильное, безопасное. Стружка, завитая упругим колечком, отлетела и упала на чистый пол.

— Дядька, а ты мне покажешь? — спросил Ждан, поднимая на него глаза, полные абсолютного, щенячьего доверия. Он прижался теплым плечом к ноге Андрея, ища поддержки.