Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 36)

Андрей замер. Тепло детского тела прожгло грубую ткань штанов, прожгло кожу, мышцы и ударило прямо в нерв памяти. Реальность V века поплыла. Стены избы растворились. Перед глазами встала другая картина. Дача под Можайском. Запах жареного мяса и розжига. Майский жук гудит в березах. Костик, живой, смеющийся, стоит у мангала с шампуром в руке, щурясь от дыма. А маленький Сашка, такой же вихрастый и упрямый, дергает Андрея за штанину дорогих джинсов: "Дядь Андрей! Ну, дядь Андрей! Ты обещал! Когда мы змея запускать будем? Ну пойдем!" "Потом, Санек. Сейчас поедим. Времени вагон", — отмахнулся тогда Андрей.

Вагон. Вагона не было. Было всего два месяца до той ночи, когда пьяный ублюдок на черном "гелендвагене" вылетит на встречку. И перечеркнет всё. И змея, и дачу, и жизнь Костика.

Андрей закрыл глаза. Боль была такой острой, словно он снова стоял у той свежей, пахнущей сырой глиной могилы под ноябрьским ледяным дождем. Он чувствовал этот дождь на лице. Слышал всхлипы вдовы. Видел растерянного Сашку, сжимающего игрушечную машинку.

— Покажу, — выдохнул Андрей, открывая глаза и возвращаясь в избу, пахнущую хлебом. — Конечно, покажу. Он провел рукой по волосам Ждана. Жест был таким же, каким он когда-то трепал Сашку. "В тот раз я не успел показать. Я всё откладывал. Думал, у нас вечность впереди. А вечности нет, малыш. Есть только сейчас".

Он вернул нож мальчику, но не убрал руки, направляя его движение. — Держи крепче. Вот так. И веди. От себя. Всегда от себя. Чтобы боль уходила, а не приходила. Ждан, высунув язык от напряжения, срезал первую правильную стружку. Он улыбнулся. А Андрей почувствовал, как в его груди, там, где раньше была пустота и вина, начал затягиваться старый, ноющий рубец. Он не мог вернуть долг мертвым. Но он мог заплатить живым.

Авария на Можайке

Когда Милада увела детей в баню (то есть в ту её часть, где уже мылись женщины), изба погрузилась в тишину. Остался только треск поленьев да мерный шум ветра за окном. Андрей сидел за столом. Перед ним лежал тот самый нож — обломок косы, насаженный на грубую рукоятку, который еще хранил тепло детских рук. Андрей машинально взял его и начал строгать край дубовой скамьи. Шурх. Шурх. Шурх. Монотонный звук срезаемого дерева действовал как гипноз. Мысли снова потекли по руслу памяти, которое он так старательно заваливал работой и заботами.

Костик. Друг со школьной скамьи. С третьего класса и до того проклятого ноября. Веселый, вечно без денег, но с миллионом планов. У Кости была жена, Лена — тихая, улыбчивая блондинка. И двое детей — пятилетний Сашка и трехлетняя Маша. Андрей помнил тот звонок. Он лежал на тумбочке, вибрируя в темноте квартиры. На часах — 03:14. Время, когда звонят только мертвецы или полиция. — Алло? Голос дежурного был казенным, уставшим, лишенным интонаций: «Гражданин Вершинин? Вы знаете гражданина Соколова Константина Игоревича? Номер его телефона был последним в набранных. Кем приходитесь? Приезжайте на опознание. Склиф. Третий морг».

Андрей не помнил, как одевался. Как ловил такси. В памяти осталось только Можайское шоссе. Мокрый асфальт, блестящий в свете мигалок. Дождь со снегом, превращающий мир в черно-белое кино. И машина. Старая "Тойота" Костика. Она была похожа не на автомобиль, а на жестяную банку, на которую с размаху наступил великан. И черный "Гелендваген" виновника. Огромный, хищный, почти целый. Пьяный мажор, сын какого-то депутата или бизнесмена, вылетел на встречку. Костя погиб на месте. Мажор отделался испугом и адвокатами.

Морг. Запах формалина и дешевых сигарет санитаров. Андрей помнил, как дрожали его руки, когда он подписывал протокол. Ручка не писала, рвала бумагу. А потом были похороны. Лена стояла у гроба. Она не плакала. Она окаменела. Её лицо было не бледным, а черным — от горя. Рядом жались дети. Маленькая Маша держала мать за палец. Сашка сжимал в кулачке игрушечную машинку и смотрел на отца, лежащего в странном деревянном ящике. Он не понимал. В его глазах был вопрос: «Почему папа спит здесь, на улице, под дождем? Ему же холодно».

Андрей тогда поклялся себе. Стоя под мокрым зонтом, глядя, как комья глины (такой же тяжелой и липкой, как здесь, в V веке) падают на крышку: "Я их не брошу. Я заменю ему отца, насколько смогу. Я буду рядом".

И что он сделал? Первый месяц он действительно был рядом. Приезжал через день. Привозил продукты сумками, давал деньги (Лена не работала, сидела с детьми). Чинил текущий кран в ванной, менял лампочки. А потом... Потом стало больно. Невыносимо больно. Больно видеть пустые глаза Лены, в которых читался немой, кричащий вопрос "За что?". Больно видеть Сашку, который каждый раз бежал к двери на звонок с криком: "Папа!", а потом останавливался, видя Андрея, и в его глазах гас свет. "А, это ты, дядя Андрей... А папа скоро приедет?"

Андрею стало неудобно. Неудобно перед их горем. Неудобно быть живым, здоровым, успешным рядом с их разбитой жизнью. У него были оправдания. Работа. Проекты. Срочные командировки. Дедлайны. Он стал приезжать реже. Раз в неделю. Раз в месяц. Потом перестал приезжать вовсе. Только звонил по праздникам. Откупался переводами на карту. "Лена, привет, я там денег кинул, купи детям что-нибудь". Он сбежал. Трусливо, подло, постепенно. Он оставил вдову и двух сирот барахтаться в черном омуте горя одних, потому что был слишком слаб духом, чтобы стать им опорой. Он не смог выдержать груз чужой беды.

А потом он исчез. Провалился сюда, в прошлое. И теперь, там, в его времени, прошло, может быть, полгода. Лена звонит ему, а номер недоступен. И она, наверное, думает: "И последний друг предал. Забыл". — Трус, — прошептал Андрей в темноту, с силой втыкая нож в дерево скамьи. Лезвие вошло глубоко. — Ты просто трус, Андрюха. Ты не смог смотреть в глаза живым мертвецам. Ты струсил быть мужчиной.

Стыд жег его лицо сильнее, чем жар печи. Здесь, в V веке, у него не было карты "Visa" и алиби в виде работы. Здесь была только совесть. И эта совесть сейчас предъявляла ему счет.

— Но я еще жив, — сказал он себе. — И я не допущу, чтобы это случилось снова. Не здесь. Не с ними.

Он выдернул нож из дерева. На темной древесине остался глубокий, белый шрам. Как напоминание.

Искупление

Дверь распахнулась, впустив клуб густого, белого пара и запах распаренного веника. В избу, смеясь и толкаясь, ввалились дети. Ждан и маленькая Василиса были распарены до красноты. Их мокрые волосы торчали во все стороны, на плечах висели чистые льняные рубахи до пят. — Дядька! — крикнул Ждан, шлепая босыми ногами по теплому полу. — Мамка велит мыло беречь, а мы мылили, мылили!

Василиса семенила за братом. Ей было 6 лет — столько же, сколько было Маше, когда он видел её в последний раз. Такие же круглые, доверчивые глаза. Дети, не сговариваясь, полезли к Андрею на лавку. Ждан привычно устроился на левом колене, Василиса вскарабкалась на правое. Для них он не был ни "примаком", ни "чужаком", ни тем более загадочным "попаданцем". Он был большим, теплым, пахнущим дымом и силой взрослым. Скалой, за которой не страшно. Он был Папой, которого у Василисы никогда не было (она его не помнила), а Ждан уже почти забыл.

Андрей обнял их. Его большие руки, огрубевшие от работы, с въевшейся в поры сажей, осторожно накрыли их хрупкие плечи. Под тонкой тканью рубах он чувствовал тепло их тел и частый стук маленьких сердец.

"Это не случайность," — подумал он, и от этой мысли перехватило горло. — "Мироздание шутит жестоко. Оно не просто кинуло меня в прошлое. Оно вернуло меня в ту же самую точку. В исходную координату моей совести". Вдова. Двое детей. Тот же возраст. Та же беспомощность перед огромным, равнодушным миром.

Милада была копией Лены. Не лицом — Лена была голубоглазой блондинкой с тонкими городскими чертами, а Милада — скуластой, русой славянкой. Но судьбой. Судьба отпечатала на них одно и то же клеймо потери. У Лены мужа забрала пьяная тварь на дороге — бессмысленная, глупая смерть железа о железо. У Милады мужа забрала война — такая же бессмысленная пьяная драка князей за мешок зерна. И они обе остались одни перед лицом своей Зимы. Только Лена была в Москве, с центральным отоплением, супермаркетами и пособием по потере кормильца. А Милада была здесь. В лесу с волками. В доме, который промерзал бы насквозь, не сложи он эту печь. Здесь ставки были выше. Здесь ценой ошибки была смерть.

Андрей прижал детей к себе крепче. Василиса сонно ткнулась носом ему в грудь, бормоча что-то на своем детском языке. — Я не сбегу, — прошептал он ей в макушку. Пахло мыльным корнем и парным молоком. — Второй раз я не сбегу, маленькая.

Там, в Москве, он откупался деньгами. Переводил цифры на экране телефона, считая, что этого достаточно. Думал, что рубли могут залатать дыру в душе ребенка, потерявшего отца. Здесь денег не было. Здесь валюта была другой. Здесь можно было откупиться только собой. Своей спиной, которая болит после колки дров. Своим топором, который защитит от разбойника. Своим умом, который придумает, как спасти урожай. Своей жизнью.

Он посмотрел на Ждана. Мальчик вертел в руках ту самую деревянную чурочку, уже правильно срезанную. Андрей увидел в нем Сашку. Того Сашку, к которому он перестал приезжать, потому что боялся боли. "Прости меня, Костян," — мысленно обратился он к другу. — "Я про...рал твою семью там. Я смалодушничал. Но этих... этих я вытащу. Зубами выгрызу, но вытащу. Я заплачу долг".