Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 38)
Ему было двадцать лет. Широкий в плечах, с тяжелым взглядом из-под густых бровей, он считал себя лучшим охотником Утеса. И сейчас, в пятидесяти шагах, в орешнике, он видел свою добычу. Олень-рогач. Благородный, с огромной короной рогов, срывал последние бурые листья. Пар валил из ноздрей зверя. Это было не просто мясо. Это была шкура на зиму, кость для игл и рога для рукоятей. Это была жизнь для семьи на целый месяц.
Борислав медленно, не дыша, начал натягивать лук. Тетива из жилы скрипнула едва слышно — он смазал её жиром. Он уже выбрал точку. Под лопатку. В сердце.
Звук прилетел не с его тетивы. С другой стороны поляны, из кустов можжевельника, вылетела стрела. Оперение было грубым, из утиных перьев. Стрела вонзилась оленю в шею. Зверь взревел, взвился на дыбы, ломая кусты, и рухнул, хрипя и биясь копытами.
Борислав опустил лук. Его лицо налилось кровью. Из можжевельника выскочил парень. Моложе Борислава, года шестнадцать. Одет в серую, пахнущую рыбой рубаху, на ногах — поршни из сыромятной кожи. «Жаба» из Пади. Парень подбежал к оленю, выхватывая нож, чтобы перерезать горло и спустить кровь. Он улыбался. Это была его первая крупная добыча.
Борислав вышел из укрытия. Он шел тяжело, ломая валежник сапогами. Парень из Пади — его звали Мико — обернулся. Улыбка сползла с его лица, сменившись испугом. Он узнал сына вражеского старосты.
— Отойди от моего мяса, — тихо сказал Борислав. Мико выпрямился, сжимая окровавленный нож. Рука у него дрожала, но отступать он не собирался. В его доме болела мать, им нужно было мясо. — Твоего? — голос парня сорвался на петушиный крик. — Моя стрела торчит! Я убил! Ты еще натягивал, а я уже бил!
— Ты убил зверя, которого я вел три версты, — Борислав подошел вплотную. Он был выше на голову и тяжелее. — Ты украл мою охоту, жабье отродье. Вали в свое болото и жри пиявок. Олень мой.
Мико затравленно оглянулся. Лес молчал. Свидетелей не было. — Не отдам, — упрямо сказал он. — Закон леса: кто положил, того и добыча. Попробуй отними.
Борислав усмехнулся. В этой усмешке не было ничего человеческого. Только холодная жестокость мира, где прав тот, кто сильнее. — Попробовать?
Он ударил внезапно. Не кулаком. Древком лука — наотмашь, поперек лица. Хруст. Мико взвизгнул, схватившись за разбитый нос. Кровь брызнула на сухую траву. Он, ослепленный болью и обидой, махнул ножом вслепую. Лезвие чиркнуло по рукаву тулупа Борислава, разрезав кожу, но не задев тела.
Этого было достаточно. В глазах Борислава вспыхнула белая пелена. Это уже не спор. Это кровь. Он перехватил руку парня, выкрутил её с хрустом суставов. Нож упал в листву. — Ты на кого железо поднял, щенок?! — прорычал Борислав.
Он толкнул Мико. Парень упал, споткнувшись об тушу оленя. Борислав выхватил свой засапожный нож — широкий, тяжелый, скрамасакс местного разлива. Он не думал о последствиях. Он не думал о мире, который и так висел на волоске. Он видел перед собой врага. Потомственного врага, который посмел поднять на него руку.
Борислав прыгнул. Коленом придавил грудь мальчишки. — Не надо... — прохрипел Мико, глядя в безумные глаза нависшего над ним охотника. Удар был коротким и жестоким. Под ребра. Вверх. В сердце. Так добивают зверя.
Мико дернулся и затих. Его глаза, удивленно распахнутые, смотрели в серое осеннее небо. Из уголка рта потекла струйка крови, смешиваясь с кровью из разбитого носа.
Борислав встал. Тяжело дыша, вытер нож о штанину. Тишина вернулась в лес. Только олень в последний раз дрыгнул ногой. Теперь на поляне лежало два трупа.
— Мой, — сказал Борислав в пустоту.
Он не чувствовал раскаяния. Только мрачное, тяжелое удовлетворение. Он победил. Он наклонился, выдернул стрелу Мико из шеи оленя и сломал её о колено. Бросил обломки на труп парня. Затем взвалил тушу оленя на плечи — тяжело, до треска в позвоночнике, но своя ноша не тянет.
О том, что он оставил на поляне не просто тело, а запал для пороховой бочки, которая уничтожит обе деревни, он не думал. Он думал о том, как отец похлопает его по плечу за добычу.
***
Вечер в "Орлином Утесе" был тихим. Дым очагов поднимался столбами в безветренное небо. Староста Ярополк сидел у огня, глядя, как сын разделывает тушу. — Добрая добыча, — буркнул он. — Стрела чья была? Рана-то широкая, от наконечника листовидного. А у тебя шилобойные.
Борислав, вырезавший печень, замер на секунду. — Моя стрела, батя. Я добил ножом. Он помолчал и добавил, глядя на окровавленные руки: — Там в лесу жабренок крутился. Из Пади. Хотел украсть. Ярополк поднял тяжелый взгляд. — И где он теперь? — В лесу остался. Спать лег. Надолго.
Старик медленно отложил точильный камень. Он не закричал. Не схватился за голову. Он знал, что этот день настанет. — Дурак ты, Борька, — глухо сказал он. — Ох, и дурак. Мясо мы съедим за неделю. А кровь нам расхлебывать до весны. Они найдут его. Завтра же найдут.
— Пусть ищут, — огрызнулся сын. — Мы на Утесе. У нас стены. Пускай сунутся снизу — камнями закидаем. Давно пора им показать, кто хозяин на реке.
Ярополк подошел к окну, затянутому бычьим пузырем. Сквозь мутную пленку он видел огни за рекой. Там, в "Бобровой Пади", тоже жили люди. Жили и ненавидели. — Стены... — прошептал староста. — Стены хороши, когда враг один. А когда вражда глаза застилает, спину некому прикрыть.
Где-то далеко в ночном лесу завыл волк. А может, и не волк. Древний механизм кровной мести, запущенный ударом ножа, начал раскручивать свои шестеренки. Утром на левом берегу завоют бабы. А вечером заполыхает огонь. И в этом огне никто не заметит теней, скользящих по опушке леса. Теней людей, у которых не было дома, но были мечи и дикий, волчий голод.
Круг Мести
Первая стрела с горящей паклей прилетела в Бобровую Падь не в разгар ночи, а в самых серых предрассветных сумерках, когда сон самый глубокий. Она беззвучно описала дугу и воткнулась в соломенную крышу крайнего овина, набитого не обмолоченным льном. Огонь занялся неохотно, словно тоже хотел спать, но льняное масло — пища жадная. Через минуту пламя загудело.
Проснулись от криков петухов и треска горящего дерева. Жители Пади высыпали на улицу в одном исподнем. Бабы голосили, хватаясь за ведра. Мужики с вилами бестолково метались, пытаясь сбить огонь, который уже перекинулся на амбар. — Утес! — закричал кто-то, указывая на туманную реку. — Это Утес поджег! Убийцы!
Староста Пади, кряжистый мужик по имени Драган, стоял посреди хаоса, сжимая в руке телогрейку сына Мико, которую нашли в лесу — окровавленную и порезанную. — Воды! Лейте воду, ироды! — ревел он. — Не дайте зерну сгореть!
Амбар отстоять не удалось. Запах горелого хлеба смешался с туманом. Это был самый страшный запах для крестьянина — запах голода. Когда дым рассеялся, Драган собрал совет прямо на пепелище. Лица мужиков были черными от копоти и ненависти. — Они убили моего сына, — глухо сказал Драган. — А теперь хотят нас голодом выморить. Они начали войну не по правилам. Овин жечь — последнее дело. — Так что делать, староста? — спросил кузнец Неждан, огромный и угрюмый. — Идти штурмом? У них частокол высокий, побьют нас камнями. — Нет, — Драган сузил глаза. — Огонь за огонь. Но мы ударим больнее. Мы ударим в брюхо.
***
Следующая ночь была безлунной. Трое из Пади, лучшие пловцы, переплыли ледяную осеннюю реку, держа узелки над головой. Они не пошли жечь. Это было бы слишком заметно на высоком утесе. Они поползли к единственному колодцу, который поил "Орлиный Утес" — глубокому ключу у подножия холма, к которому женщины спускались каждое утро.
В узелках была не ядовитая трава. Трава выветривается. Там было кое-что похуже. Тухлая собачатина, выдержанная в навозной жиже. Биологическое оружие древности. С мерзким всплеском пакеты упали в черную воду. — Пейте, соколы, — прошептал диверсант, сплевывая в колодец напоследок.
Утро в Утесе началось не с пожара, а с рвоты. Первыми заболели дети. Животы скрутило судорогой, жар, понос. К обеду слегли старики. Вода, которую считали даром земли, стала ядом. Староста Ярополк смотрел на мутную жижу в ведре. Он понимал, что произошло. — Трупы кинули, — констатировал он. — Колодец теперь чистить неделю. А воду брать — из реки, под стрелами этих болотных крыс.
Так начался "Круг Мести". Охота была забыта. Рыбалка была забыта. Вместо того чтобы делать запасы на зиму, сушить грибы и солить мясо, мужчины обеих деревень играли в войну. Это была не битва армий. Это была грязная, подлая грызня.
В лесу расставили капканы. Но не на зверя, а на человека. Грибники и бабы, пошедшие за хворостом, возвращались с пробитыми ногами или не возвращались вовсе. На опушках сидели «дозоры» — по два-три мужика с топорами, дрожащие от холода и страха. Они шарахались от каждого шороха, готовые зарубить хоть зайца, хоть соседа.
— Батя, давай на них навалимся всей силой! — горячился Борислав (тот самый, что убил Мико). — Перебьем и дело с концом! — Дурак, — отвечал Ярополк, глядя на пустой стол. — У нас половина мужиков дрыщет от гнилой воды. А другая половина боится нос высунуть. Кто воевать будет? Бабы?
Поля стояли неубранными. Зерно, перезревшее, осыпалось на землю. Репа гнила в бороздах под осенними дождями. Никто не решался выйти в поле — открытое пространство простреливалось из луков с обоих берегов. По ночам слышался плач голодных детей. В Пади ели остатки сгоревшего зерна, смешанные с золой. В Утесе пили кипяченую дождевую воду и варили кору.