Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 33)

"Я не нужна ему," — кольнула злая, обидная мысль. — "Я — просто место. Теплая печка. Удобная баба, которая варит кашу. А его душа... его душа летает где-то в небесах, и ей нет дела до моей прялки."

Андрей вдруг повернул голову. Он посмотрел в темный угол, где лежала она. Милада зажмурилась, притворившись спящей. Сердце колотилось. Она боялась, что он увидит её страх. Боялась, что он встанет, накинет шубу и уйдет в ночь, в тот страшный лес, к которому он так часто обращался. Но он не ушел. Он вздохнул — тяжело, с хрипом, как человек, несущий непосильную ношу, — и опустил голову на руки.

Милада выдохнула. Она хотела встать, подойти к нему, обнять, прижать его голову к своей груди, сказать, что всё хорошо, что репа уродилась, что дети здоровы. Но она не посмела. Потому что между ней и его одиночеством была стена, прочнее той, что он построил вокруг деревни. Стена времени и знания, которую она не могла перелезть. И она осталась лежать, глядя на чужака, которого любила больше жизни, и молясь всем богам — своим и его, — чтобы он не исчез, когда погаснут угли.

Молния и пластик

В избе стало совсем тихо, когда даже Домовой перестал возиться за печкой. Андрей встал, стараясь не скрипеть половицами. Он подошел к дальнему углу, где под широкой лавкой, замаскированной мешками с шерстью, была тайная ниша. Отодвинув мешок, он подцепил ногтем доску.

Там, в темноте подпола, лежала его прошлая жизнь. Андрей вытащил её. Это была флисовая куртка «Columbia». Грязная, засаленная, пахнущая плесенью и чужим временем, но целая. Рядом лежали джинсы, превратившиеся в жесткие тряпки, и разбитый смартфон — черный прямоугольник бесполезного стекла.

Он взял куртку. Ткань на ощупь была мягкой, искусственной. Полиэстер. Продукт переработки нефти. Молекулярная цепочка, созданная в лабораториях гигантов индустрии. Андрей провел пальцем по пуговице. Пластик. Гладкий, твердый, легкий. В этом мире пуговицы делали из дерева или кости. Они были шершавыми, живыми. Эта была мертвой. Совершенной. — Полимеры... — прошептал он. — Углеводороды. Термопласт. Тысяча лет до их изобретения. Полторы тысячи. В его руках был артефакт, цена которого здесь, среди лаптей и шкур, не измерялась золотом. Эта дешевая китайская фурнитура стоила дороже всей этой деревни. Дороже жизни всех людей в радиусе ста верст.

Он взялся за язычок молнии. Потянул вниз. З-з-з-т. Резкий, сухой звук, похожий на треск насекомого. Механическая змея раскрыла пасть. Потянул вверх. Вж-ж-ж-ик. Зубцы сомкнулись.

Этот звук в тишине V века казался звуком разрываемой реальности. Здесь вещи скрепляли веревками, фибулами, пуговицами-палочками. Здесь всё было медленным. Завязать узел — секунды. Застегнуть крючок — секунда. Молния работала быстрее моргания глаза. Это был звук Скорости. Звук Эффективности. Звук Будущего.

— Щелк... — шепнул кто-то над головой.

Андрей вздрогнул. Он поднял глаза. На полати, свесив вихрастую голову, сидел Ждан — пятилетний сын Милады. Мальчик проснулся и смотрел вниз. Его глаза, круглые в темноте, были прикованы к блестящему металлическому «бегунку» в руках «дядьки».

Андрей улыбнулся. Он не стал прятать куртку. — Проснулся, воробей? — Блестит... — прошептал Ждан. Он не видел куртки, он видел Механизм. — И жужжит. Как шмель. Это магия, дядька? Ты железо заговорил, чтобы оно кусалось?

Андрей снова потянул молнию. Зззт. Куртка распахнулась. Вжжик. Сомкнулась. Магия. Чистая магия технологии. — Нет, Ждан. Это не магия. Это мусор. — Мусор? — удивился мальчик. — Блестит ведь! — Просто удобный мусор, — Андрей вздохнул, сворачивая куртку в комок. Ткань зашуршала. — Люди там... далеко... делают такое тысячами. Они даже не замечают этого чуда. Для них это как... как для тебя лыко подрать. Обычное дело.

Он опустил «клад» обратно в нишу. Закрыл доску. Вернул мешок на место. Молния скрылась. Окно в XXI век захлопнулось. — Ложись, воин. Завтра нам телегу чинить. Ось менять надо. — Железную поставим? — с надеждой спросил Ждан. В его детском мире железо было пределом мечтаний. — Деревянную, — усмехнулся Андрей, чувствуя горечь на языке. — Железа нет.

Мальчик завозился, укладываясь обратно на солому. Андрей остался сидеть на полу. Он понимал: он может научить Ждана плавить металл. Может научить его читать. Но он никогда не сможет объяснить ему суть того мусора, что лежит под полом. Понятие «массовое производство», «потребление», «нефть» — это было за гранью языка. Эта пропасть между ними была непреодолимой. И молния, сшивающая ткань куртки, никогда не сошьет два этих времени в одно.

Уроки астрономии

Мороз ударил внезапно, выморозив влагу из воздуха и сделав его прозрачным, как стекло. Небо над Городищем опрокинулось бездной. В городах будущего такой картины не видели уже лет сто. Смог и электрическая засветка стирали космос. Здесь же, где единственным светом был факел у ворот, звезды горели так ярко, что, казалось, они звенят.

Андрей стоял посреди двора. Вокруг него крутились Ванька, Петруха и маленькие дети Милады — Ждан и Василиса. Они любили вечерние вылазки «по-взрослому», когда можно не спать, а стоять с дядькой Андреем и смотреть на что-то важное. Андрей поднял руку в меховой рукавице и указал на север, где семь ярких звезд образовывали знакомый с детства ковш.

— Видите? — спросил он. — Вон те семь огней. Это Большая Медведица. Она не заходит за горизонт, ходит кругами, сторожит нас. Ванька задрал голову, шмыгнув носом. — Не, дядька Андрий. Не медведь это. — А кто? — Лось. Сохатый. Волхв Кудес сказывал: это Лось Небесный бежит от волков, что за краем неба живут. Рога вон, видишь? Он провел пальцем по тем же звездам, но соединил их иначе. Андрей улыбнулся. Миф меняет восприятие. Где греки видели зверя, славяне видели охоту. — Пусть будет Лось, — согласился он. — Спорить с небом глупо.

Он помолчал, глядя на россыпь Млечного Пути, пересекающую небосвод, как разлитое молоко. — Знаете, что это на самом деле? Дети притихли. Даже Петруха перестал переминаться с ноги на ногу. Они ждали сказки. Сказки про богов, про молоко небесной козы, про мост душ. Андрей набрал в грудь ледяного воздуха.

— Это не дырки в небе. И не молоко. Это — костры. — Костры? — удивился Ждан. — Кто ж их там разжег? Великаны? — Нет. Сами горят. Каждая точка — это Солнце. Такое же, как наше, что днем светит и греет. Только они очень, очень далеко. Андрей развел руки в стороны. — Представь, Ждан, нашу печку. Она горячая. Если отойти к лесу — её видно как искру. Если отойти за тридевять земель — её не видно совсем. Так и звезды. Это огромные шары огня. Некоторые больше всего нашего мира, больше, чем все леса и поля вместе взятые. И они висят там... в Пустоте.

Тишина стала еще глубже. Даже собаки в конурах перестали ворочаться. Ванька моргнул. — В Пустоте? Без земли? А на чем они держатся? — Ни на чем. Они летят. И мы летим. В черной бездне, где нет ни верха, ни низа, ни воздуха. Он указал на Млечный Путь. — А это — город из звезд. Миллионы костров, собранные в круг. Мы живем на краю этого города.

Дети молчали. Их маленькие, первобытные мозги пытались переварить эту информацию. Картина мира, где небо было твердью, а звезды — гвоздями, рушилась. Вместо уютного "дома под куполом" Андрей распахнул перед ними дверь в ледяную бесконечность.

На крыльце скрипнула половица. Там стояла Милада. Она вышла позвать детей спать, но застыла, слушая этот урок. Её рука сама собой поднялась ко лбу, и она перекрестилась — не церковным крестом, а древним охранным жестом: круг по солнцу. От сглаза. Ей стало страшно. Кудес говорил: "Небо — это глаз Божий". Оно смотрит, оно бережет, оно карает дождем. Небо живое. Оно близкое. Андрей говорил: "Пустота. Шары огня. Бездна". Он убивал сказку. Он вынимал душу из мира, оставляя только механику. Он делал мир огромным, холодным и равнодушным к маленькому человеку. — Иди в дом! — вдруг крикнула она резче, чем хотела. — Заморозишь детей! "Шары"... Ишь, чего выдумал. Не слушайте его, оглашенные!

Она сбежала с крыльца, хватая Ждана и Василису в охапку, уводя их в тепло, в понятный мир горшков и лавок. Подальше от этой страшной, ледяной истины. Андрей опустил руку. — И всё-таки она вертится, — прошептал он Галилеевскую фразу, глядя вслед своей семье. Они ушли. Он остался один под звездами. Масштаб Вселенной был его единственным собеседником, который понимал, как мало значат их деревенские заботы перед лицом вечности. Но от этого понимания становилось только холоднее.

Изменения (POV: Милада)

Милада сидела у окна, перебирая сухой горох, но работа не шла. Взгляд её снова и снова возвращался к столу, где дети — её родные, теплые комочки — сидели за ужином. На улице свистел ветер, кидая горсти снега в слюду, но в доме было тепло, и огонь в печи горел ровно, не выбрасывая дыма.

Она смотрела на них. И не узнавала.

Вот Ждан. Пять лет от роду. Раньше, стоило двери хлопнуть от ветра, он вскакивал, хватался за её юбку, хныкал: «Мамка, бабай!». Сопли пузырями, щеки грязные, в ссадинах. Обычный крестьянский ребенок, растущий, как трава в поле — сам по себе, пугливый и живучий. Теперь он сидел ровно. Он взял горбушку хлеба. И, прежде чем откусить, отложил её. Встал. Подошел к кадушке с «мыльной водой» (щелоком). Засучил рукава. Тщательно, по-деловому помыл руки, вытер рушником. И только потом вернулся за стол.