Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 32)

— Спасибо, Забава, — спокойно ответил Андрей, мягко отодвигаясь от её бюста, но не грубо. В политике нельзя сжигать мосты. — Гусь — это хорошо. Но у Милады репа с салом. Сыт я.

Забава разогнулась, но не ушла. Она усмехнулась, окидывая взглядом зал. — Сыт... Ну-ну. Смотри, Андрий. Одной бабой сыт не будешь. Ты теперь мужчина видный. Вон, погляди.

Андрей проследил за её взглядом. Вдоль стен стояли молодые девки и вдовы. Они не ели. Они смотрели. Хихикали, стреляли глазами. Те, кто постарше — с затаенной тоской. Те, кто помоложе — с любопытством. Среди них была Любава — молодая вдова мельника, фигуристая, с черной косой. Она поймала взгляд Андрея и не отвернулась, а зарделась и поправила бусы на высокой шее. Даже жена Вышаты, вечно злая и замотанная, смотрела на него с какой-то жалкой надеждой.

Андрей почувствовал холодное дыхание социологии древнего мира. Здесь не было "романтики" в его понимании. Здесь была биология выживания. Он стал Альфой. Не потому что самый сильный (хотя и это тоже), а потому что самый ресурсный. Его "печь без дыма" и "репа без гнили" стали сильнейшими афродизиаками. Женщины хотели не его тела (хотя и чистое, здоровое тело было редкостью). Они хотели его генов и его дома. Быть одной из жен Андрея означало, что твои дети не умрут зимой.

Милада, сидевшая рядом, почувствовала это напряжение. Она видела, как Забава обхаживает его. Видела взгляды вдовы мельника. Её рука на колене Андрея дрожала. Она боялась. Раньше она боялась, что он уйдет. Теперь она боялась, что он приведет. Приведет другую. Моложе. Сильнее. Или, по старым законам, возьмет вторую жену, чтобы расширить хозяйство. Она знала: она не может запретить. Если он захочет — он возьмет. Он кормилец.

Андрей накрыл её руку своей ладонью. Сжал крепко, успокаивая. Он наклонился к её уху. — Твой квас вкуснее, — шепнул он. — И в доме твоем теплее. Не суетись.

Милада выдохнула. Плечи её опустились. Забава, увидев этот жест, поджала губы, но фыркнула вполне добродушно: — Ишь, вцепилась... Ладно, твое счастье. Пока. Она отошла, виляя бедрами, но Андрей знал: она не отступила. Она просто заняла позицию в очереди. "Если что — я тут".

Пир продолжался. Гостомысл начал запевать тягучую песню про древних героев. Мужики подхватили. Андрей смотрел на огонь в огромном очаге посреди гридницы. Дым поднимался вверх, уходя в отверстие в крыше — не так эффективно, как в его печи, но привычно.

Он не пил много. Его мозг работал. Ситуация с женщинами была сигналом. Деревня становится мала для него. Одного дома уже не хватает. Люди тянутся. Его влияние переросло рамки "примака". Скоро ему придется строить свой собственный Дом. Большой. Где найдется место не только Миладе, но и другим... специалистам. И "гарем", о котором он читал в книжках про попаданцев, здесь, в реальности V века, начинал формироваться не как эротическая фантазия, а как экономическая корпорация. "Главный бухгалтер, завхоз, начальник охраны...", — усмехнулся он про себя, глядя на мощную фигуру Забавы и острый взгляд вдовы мельника. — "Каждая принесет свое приданое и свои навыки. Главное — выстроить менеджмент".

Он отпил из кубка. Медовуха была крепкой и сладкой. В углу, в тени, сидел Кудес. Он не пил и не пел. Он грыз кость, глядя на Андрея немигающим взглядом василиска. Война за урожай выиграна. Но война за власть только началась. Праздник был лишь передышкой перед зимой.

Эхо другого мира

Шум праздника затих, словно волна, разбившаяся о берег тишины. Изба, наполненная запахами перебродившего меда и жареного мяса, остывала. Тени удлинились, пляшущие отсветы от приоткрытой дверцы печи скользили по стенам, выхватывая то ухват, то висящую на крюке шубу.

Андрей сидел на скамье у самой печи, упершись локтями в колени. Вокруг него спали люди — Милада, дети, гости, утомленные пиром, — но он был один. Один в центре чужой вселенной. Он смотрел на тлеющие угли. Красные, живые, они напоминали огни ночного города. Но не этого города. Того, Другого. В его памяти, болезненно четкой, всплыла Москва. Холодный ноябрьский ветер на Третьем транспортном. Поток машин, сливающийся в реки красного и белого света. Гудение эскалатора в метро. Запах кофе и горячей выпечки из пекарни на углу. Звук уведомления в мессенджере. Смех коллег, когда они чокались пластиковыми стаканчиками на том злосчастном корпоративе.

"Дима, Катя, Олег... Где вы сейчас?" — подумал Андрей, и пустота в груди отозвалась ноющей болью. Для них он пропал без вести. Возможно, его тело нашли где-нибудь в канаве или не нашли вовсе. Прошел год? Или полтора? В его мире могли пройти столетия. Или, наоборот, тот мир еще даже не начал строиться, и на месте Москвы сейчас шумит такой же дикий, непроходимый лес, в котором воют волки, не знающие, что такое асфальт.

Он поднял руку и поднес ее к глазам. В слабом свете углей ладонь казалась чужой. Это была не рука офис-менеджера и даже не рука современного агронома, привыкшая к рулю и планшету. Кожа была грубой, шершавой, как кора дерева. Мозоли на сгибах пальцев превратились в твердые наросты. Под ногтями, обломанными и потрескавшимися, навсегда въелась черная кайма — смесь сажи, земли и глины. Шрамы от порезов и ожогов извести чертили на коже карту его новой жизни. "Кто я теперь?" — беззвучно спросил он у тишины. Вчера его назвали "Князем". Милада смотрела на него как на Бога. Но он не чувствовал себя богом. "Я — Агроном? Попаданец? Или просто призрак? Галлюцинация, которой снится IV век? А может, я сошел с ума, и вся эта репа, эти печи, эта грязь — просто бред умирающего мозга?"

Чувство одиночества накрыло его ледяной волной. Оно было космическим, абсолютным. Там, в XXI веке, он часто жаловался на одиночество. На пустую квартиру, на отсутствие "той самой". Но там он был частью огромной, пульсирующей сети. Он мог зайти в интернет и поговорить с кем угодно. Он мог включить телевизор и услышать голоса. Он был подключен. Здесь он был отрезан. Да, вокруг него были люди. Толпа людей. Они слушали его, повиновались ему, даже любили его по-своему. Но между ним и ними была пропасть в полторы тысячи лет эволюции. Он не мог пошутить про дедлайн или ипотеку — они не поймут. Он не мог обсудить с ними закон всемирного тяготения или теорию Дарвина. Для них земля была плоской тарелкой на спинах китов (или кого там чтил Кудес?), а гром — гневом Перуна.

"Инопланетянин," — горько усмехнулся он. — "Робинзон на планете обезьян. Только обезьяны здесь говорят и умеют любить, но мыслить, как я... нет."

Груз знаний, который он нес — химия, физика, история, — вдруг показался невыносимо тяжелым. Он знал, что Рим падет. Знал, что придут гунны. Знал, что чума выкосит полмира. И он не мог никому об этом рассказать, потому что его примут за сумасшедшего пророка. Он должен был молчать. Нести это бремя одному. Строить стены, копать рвы, учить их мыть руки, зная, что в любой момент история может перемолоть его маленький островок цивилизации, как жернов зерно.

Уголек в печи треснул и рассыпался искрами. Андрей сжал кулак. Кожа натянулась. "Ну и пусть," — подумал он зло. — "Пусть я один. Но я жив. И я буду грызть эту реальность зубами, пока не построю здесь такой мир, в котором мне не будет одиноко. Я научу их. Ваньку, Петруху, своих детей. Они будут понимать шутки про дедлайн. Я сделаю их такими".

Он поправил заслонку, закрывая пылающее сердце печи, и снова погрузился в темноту избы, слушая дыхание спящих людей, которые стали его единственным, пусть и чужим, миром.

Чужой на лавке

Милада лежала на своей постели, под овчиной, не шевелясь. Она дышала тихо-тихо, через раз, как мышь, почуявшая сову. Все её тело, уставшее от бесконечной суеты праздника, просило сна, но сон не шел. Глаза сами собой скользили в сторону печи.

Там сидел Он. Андрий. Примак, ставший Князем. Её муж.

В тусклом багровом свете углей его профиль казался высеченным из камня. Прямой нос, плотно сжатые губы, тяжелая складка на лбу, которая не разглаживалась даже во сне. Он сидел неподвижно, как идол в лесу. Только руки сжимали и разжимали край лавки. Милада видела его глаза. В них не отражался огонь печи. В них отражалась Пустота.

Её накрыло холодной волной страха. Она знала страх. Она боялась зимней стужи, когда дрова кончаются. Боялась лихорадки, уносящей детей. Боялась набега. Это были простые, понятные страхи. От них можно было спрятаться, запереть дверь, помолиться Макоши. Этот страх был другим. Он был тихим и сквозным, как ветер в щели.

"Кто ты на самом деле?" — прошептала она про себя. Ей казалось, что его тело — лишь оболочка. Рубаха, сапоги, мышцы — всё это было здесь, в избе. А он сам? Он был далеко. В том месте, о котором он иногда говорил во сне на чужом языке. Где горят огни ярче солнца. Где летают железные птицы. "С кем ты говоришь, Андрий?" — думала она, глядя на его застывший взгляд. — "С духами? С тенями предков? Или с теми, кого ты оставил там?" Она видела его тоску. Черную, бездонную тоску, которая иногда накатывала на него посреди веселья, и он замолкал, выпадая из разговора.

Сегодня на пиру Забава шептала ей на ухо, давясь завистью: "Ну ты и счастливая, Милка! Такого мужика отхватила. Сыта, одета, в тепле сидишь. Мне б такого..." Дура Забава. Она видит только репу и горшки. Она не знает, каково это — жить рядом с человеком, у которого в голове крутится невидимая мельница. Мельница, которая мелет мысли, непонятные никому из живых. Он был рядом. Теплый. Сильный. Когда он обнимал её, ей казалось, что никакое зло мира их не достанет. Но иногда, вот как сейчас, ей казалось, что она обнимает ледяную статую. Идола, который может рассыпаться или уйти, оставив после себя лишь горстку пепла.