Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 30)
Толпа выдохнула. Они ждали жадности, а получили милость. — Слава Андрею! — крикнул Ванька, не сдержавшись. Его подхватили. Вышата, бывший главный враг, подошел, снял шапку и низко, в пояс, поклонился. Без слов. Просто признал поражение желудка перед разумом.
***
Вечер опустился на деревню синим покрывалом. Кудес стоял у своего капища, в тени идолов с пустыми глазами. Он слышал смех, доносившийся со стороны дома Милады. Сегодня там был пир. Даже Рябой принес им в подарок утку.
Жрец не ушел. Он не кричал и не проклинал. Он гладил череп ворона на посохе и смотрел на далекий, ровный огонек, вырывавшийся из трубы Андрея. Его унизили. Его слово, которое было законом сорок лет, сегодня взвесили и нашли слишком легким. Его богов подменили химией. В его груди ворочался холодный, скользкий ком ненависти. Это была не горячая злость драки. Это был яд, который настаивается годами.
— Слышит Землю, говоришь... — прошептал Кудес в темноту. — Земля глухая, староста. Она слышит только стук копыт и хрип умирающего. Этот пришлый накормил вас. Вы теперь жирные овцы. А жирных овец всегда приходят резать волки.
Он достал из складок одежды маленький мешочек. Внутри был не пепел и не трава. Там были сушеные шляпки
Он развернулся и ушел в лес, туда, где жили тени, которые не боялись света от «чудо-печи». Война за умы была проиграна Андреем. Но война за души только начиналась.
Первый запас
Еда была спасена, но враг остался. Его звали Время. Урожай — это кредит, который природа выдает осенью под проценты. И процент называется гниль. Андрей знал статистику древнего мира. Треть собранного (если не половина) сгнивала в ямах до весны. Сырость, плесень, отсутствие вентиляции превращали золотистые корнеплоды в зловонную жижу к январю. Люди ели подгнившее, болели и умирали не от голода, а от токсинов.
— Не сваливать в кучу! — орал он на Петруху, который с размаху опрокидывал корзину в старый подпол. — Ты что делаешь? Это тебе не дрова! Каждый удар — синяк. На синяк сядет грибок.
Андрей стоял в центре старого погреба под домом Милады. Это была обычная сырая яма, обшитая гнилым тесом. Пахло затхлостью, землей и старой плесенью. В углу шелестели мыши. — Здесь хранить нельзя, — вынес вердикт он. — Это братская могила для овощей. Влажность сто процентов. Температура — как повезет. Вентиляции ноль. Углекислый газ скапливается внизу, овощи «задыхаются» и начинают бродить.
— Так везде хранят, — пожала плечами Милада, глядя сверху в люк. — Деды хранили... — Твои деды жили по сорок лет. А я хочу пожить подольше. Будем строить Овощехранилище. По науке.
***
На заднем дворе, где грунт был посуше (Андрей проверил уровень грунтовых вод, выкопав шурф), закипела работа. В этот раз Андрей был не одинок. Успех с репой сделал свое дело. К нему пришли мужики — те самые, что еще вчера смотрели косо. Вышата, чувствуя вину (и надеясь на долю), принес свою лучшую лопату. — Говори, колдун, что рыть, — буркнул он. — Глубже могилы или как?
— Роем котлован, — командовал Андрей. — Глубина два метра. Стены — под углом, чтоб не осыпались. Но самое главное...
Он вытащил чертеж на куске бересты. — Вентиляция. Это слово звучало для них как заклинание. Андрей объяснил проще: — Погреб должен дышать. Вдох и выдох. Две трубы. Одна, приточная, идет до самого пола. Холодный воздух тяжелый, он падает вниз. Другая, вытяжная, — под потолком. Теплый воздух уходит вверх. Воздух будет меняться сам, без ветра. Сухо будет.
Мужики почесали затылки. — Трубы... Из чего? Дерево сгниет. — Из осины долбите. Или из глины лепите и обжигайте, как я печь делал. Глина лучше — мыши не грызут.
Через три дня во дворе вырос холм. Это была не просто яма, накрытая досками. Это был Земляной Холодильник. Стены обшили обожженными (от плесени) горбылями. Пол засыпали слоем речного песка (дренаж). Сверху — накат из бревен, слой глины (гидрозамок от дождей) и толстый слой дерна. Над "холмом" торчали два деревянных короба-трубы с крышечками-зонтиками от снега.
— А теперь самое главное, — сказал Андрей, когда погреб просох. — Технология закладки.
Милада, Ванька и Петруха перебирали репу. Каждую! Андрей учил их отбраковке: — С царапиной — в еду сейчас. Кривая — скотине. В погреб — только идеальные. С целой кожей. С подрезанным (не оторванным!) хвостом и ботвой.
Внизу, в прохладном сумраке нового хранилища, стояли деревянные закрома. Андрей приказал насыпать на дно слой сухого песка. — Кладем ряд репы. Чтобы бока не касались. Сверху сыпем песок. Снова репу. Снова песок. Песок, он как губка. Влагу лишнюю возьмет, гниль не пустит от больной репки к здоровой. Это — карантин.
К вечеру работа была закончена. Милада стояла у входа, утирая пот. — Столько возни... — прошептала она. — Но пахнет там... свежестью. Не гнилью. — Там сейчас плюс четыре, — прикинул Андрей. — И влажность восемьдесят пять процентов. Идеально. Она будет спать, как красавица в хрустальном гробу, до мая. Свежая, хрустящая.
Он посмотрел на две трубы, торчащие из земляного холма. Одну он немного прикрыл заслонкой — на ночь обещали заморозки, тягу нужно уменьшить. — А мыши? — спросил практичный Вышата. — Внизу — глиняный замок. Сверху — люк, обитый железом (Андрей использовал полосу от старой бочки, сэкономив драгоценный металл). И... — он улыбнулся. — Кота мы туда запустим. Ваську.
Солнце садилось. Андрей чувствовал, как гудит спина. Первый шаг к независимости от сезонов сделан. Зима больше не означала голодную смерть. Она означала просто время отдыха перед новым боем. Боем за Железо.
Плата
За окном стучал дождь. Осенний, нудный, вымывающий из мира все краски и превращающий дорогу в бурое месиво. Но в избе было тепло и сухо. Печь, ставшая центром их вселенной, ровно гудела. Она работала вполсилы, в экономном режиме, поддерживая комфортные +20. Андрей научился регулировать тягу так точно, что одного охапка дров хватало до утра.
За большим столом, сколоченным самим Андреем из гладких сосновых досок, сидела семья. Милада, дети, Ванька, Петруха. И Андрей. Перед ним стояла глиняная миска. Не щербатая плошка для собак, из которой он ел в хлеву весной. Это была новая, глубокая чаша с красной каймой. В миске дымилось рагу. Куски мягкой разваренной репы (сладкой, со своего огорода), лук, чеснок и — невообразимая роскошь — крупные куски свинины. Свинья, которую откармливали все лето объедками и ботвой "правильной" репы, пошла под нож. Она была жирной.
Андрей ел ложкой. Деревянной, но легкой и гладкой, вырезанной его рукой. Еда была простой. Но в ней был вкус победы. Белки. Жиры. Углеводы. Витамины. Его тело, истощенное за полгода стресса, каторжного труда и «диеты» из лебеды, жадно впитывало каждую калорию. Он чувствовал, как энергия расходится по венам горячей волной. Впервые за всё время попадания он наелся до состояния приятной тяжести, а не до судорог пустого желудка.
Милада отложила ложку и посмотрела на него. В свете лучины (нет, уже сальной свечи — жира теперь хватало) она выглядела иначе. Она больше не была изможденной бабой. Щеки порозовели, в глазах появился спокойный блеск сытой женщины. Она встала и подошла к лавке у стены. Там лежал сверток.
— Держи, — сказала она, протягивая его Андрею. Голос у неё дрогнул, но взгляд был прямым.
Андрей развернул грубую льняную ткань. Внутри лежала рубаха. Новая. Белая (отбеленная на снегу и в щелоке), с вышивкой красной нитью по вороту и рукавам. Вышивка была не просто узором. Это были символы-обереги: ромбы (поле), кресты (огонь), засеянное поле. Это была рубаха не батрака. Это была рубаха Хозяина. Мужа. Главы рода.
В этом мире одежду не покупали. Её ткали, шили и вышивали женщины своими руками долгими зимними вечерами. Подарить мужчине рубаху, сшитую для него, означало признать его "своим". Сказать: «Ты — часть моей жизни. Ты — моя защита».
— Твоя старая совсем истлела, — буркнула Милада, отводя глаза. — Дыра на дыре. Срам. А эта... лён я чесала сама. Нить сучила туго. В бою не порвется.
Андрей провел ладонью по ткани. Жесткая, но теплая. Он вспомнил свою фирменную флиску «Columbia» и джинсы. Сейчас они лежали в сундуке, постиранные, но бесполезные тряпки из другого мира. А этот лен был здесь и сейчас. Бронежилет его нового статуса.
— Спасибо, Милада, — тихо сказал он. Он встал, снял свою ветхую рубаху (в избе было достаточно тепло). На его плечах и спине бугрились новые мышцы — результат переноски тяжестей. Шрамы от порезов и ожогов извести зажили, но оставили белые следы. Он надел обновку. Лён пах травами и руками женщины. Ворот сел идеально, не давя на шею.
Дети за столом перестали жевать. Петруха с Ванькой переглянулись. Для них этот момент был ритуалом. Переход власти. Раньше "дядька Андрий" был умным чужаком. Теперь он стал Отцом.
Милада подошла и поправила ворот на его груди. Её пальцы коснулись его кожи. — Впору, — констатировала она. Потом подняла глаза. В них стояли слезы, которые она тут же сердито смахнула. — Ты нас вытащил, Андрий. Я думала, помрем. А мы живем. Мы богаче Старосты. Погреб ломится. — Мы работали, Милада. Это просто плата. — Нет. Другие тоже работают. Но у них нет... света в голове.