Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 29)

Андрей и его маленькая «коммуна» — Милада, Ванька и Петруха — вышли позже всех. Андрей специально ждал. — Не торопимся, — сказал он утром, точа нож о камень. — Пусть влага сойдет с листа.

Когда они подошли к своему наделу, соседи уже заканчивали первый проход. Вышата стоял над кучей выкопанной репы. Куча была маленькой. Жалок. Корнеплоды размером с грецкий орех. Многие сгнившие, черные внутри (последствие килы). Некоторые изъедены проволочником. Другие просто не вызрели, задохнувшись в сухой корке земли. Вышата держал в руках репку и плакал. Не выл, а просто плакал беззвучно, слезы катились в бороду. Его жена сидела на меже и качалась из стороны в сторону, как маятник горя. У Рябого было еще хуже — он в злости просто рубил ботву лопатой, бросая гниль обратно в землю. «На корм червям! Жрите!» — орал он.

Андрей остановился у границы своего участка. Перед ним стояла стена ботвы. Мощной, пожелтевшей от спелости, но не от болезни. Земля под ней вспучилась, треснула, не в силах скрыть то, что распирало её изнутри.

— Ну, с Богом, — прошептал Андрей (скорее по привычке XXI века, чем обращаясь к Даждьбогу). Он взялся за пучок листьев. Уперся ногами. Потянул. С сочным звуком лопающихся мелких корешков из земли вышла Она.

Репа была огромной. Размером с хороший мяч для регби. Золотистая, гладкая кожа, туго натянутая соком. Никакой парши. Никаких наростов. Только один тонкий, "крысиный" хвостик центрального корня, уходящий вглубь — знак того, что почва была рыхлой и корню не пришлось ветвиться в поисках еды. Тяжелая. Килограмма полтора, не меньше.

— Ого... — выдохнул Петруха. — Это ж тыква, дядька! Не репа!

Они начали копать. Это был триумф Агрономии над Суеверием. Земля отдавала плоды легко. Они лежали в бороздах, как золотые слитки. Корзины наполнялись мгновенно. Пришлось бежать за новыми. Потом за телегой (волокушу поставили на колеса).

В деревне стало тихо. Звеняще тихо. Люди бросали свои гнилые кучи и подходили к плетню Милады. Они вставали и смотрели. Ванька, чувствуя звездный час, нарочито громко кряхтел, поднимая очередного гиганта. — Эх, тяжела ноша! Мать честная, не унесу!

Забава пролезла в первый ряд. Она жадно, хищно смотрела на гору золотых корнеплодов. Её рот приоткрылся. Слюна (рефлекс голода) наполнила рот. — Сладкая... — прошептала она. — Я чую, сладкая. Не горькая.

Милада выпрямилась. Она утерла пот. Посмотрела на своих соседей — злых, голодных, завистливых. И посмотрела на Андрея. Она вспомнила, как он таскал глину. Как он месил известь до кровавых мозолей. Как он поливал по ночам. — Что стоите? — спросила она звонко. — Хоронить нас пришли? Вышата шагнул вперед. В его руках все еще была лопата. — Это не ваша репа, — хрипло сказал он. — Это наша. Он... — он ткнул лопатой в Андрея, — украл. Земля общая была. Сила общая. Он всю силу в одну воронку стянул. Колдун!

Толпа зашумела. Логика «ограниченного блага» работала безотказно. У него есть — значит, он отнял у нас. Справедливость требовала «раскулачивания» — дележки. Вернуть украденное богами!

— Делить будем! — крикнул Рябой. — По совести! — Да! Поровну! Всем по корзине!

Андрей вышел к плетню. В руке он держал не нож, а ту самую огромную репу. Он разрезал её пополам. Хруст. Сок брызнул. Срез был белым, чистым, сахарным. Запах свежести ударил в носы голодной толпе. Андрей откусил кусок. Жевал медленно, глядя в глаза Вышате.

— Вкусно, — сказал он. Потом поднял руку с репой. — Хотите делить? А где вы были, когда мы глину носили? Где вы были, когда я просил золу не в реку сыпать, а в мешки? Он подошел вплотную к забору. — Вы спали. Вы пили медовуху. Вы молились своим богам, чтобы они сделали работу за вас. А я работал. Он швырнул половину репы к ногам Вышаты. Она ударилась о гнилой ботинок и откатилась в грязь. Чистая, идеальная плоть корнеплода среди серости. — Возьми. Подавись. Это не магия, сосед. Это Кальций. Это Азот. Это Труд.

— Труд! — выплюнул Кудес, протискиваясь вперед. — Труд раба! Ты сделал из земли шлюху! Ты раскормил её отравой! Этот плод проклят! Кто съест его — у того нутро сгниет!

Но на этот раз проклятие не сработало. Желудок сильнее страха. Ребенок, сын Вышаты, маленький и грязный, вырвался из рук матери. Он подбежал к валяющейся в грязи половинке репы, схватил её и вгрызся зубами, не вытирая. Толпа ахнула. Все ждали, что мальчик упадет замертво, изойдет пеной. Мальчик жевал, чавкая. По его подбородку тек сок. Он поднял счастливые глаза. — Сладкая, тять! — крикнул он. — Как мед! Не горькая!

Забава сглотнула. Вышата опустил лопату. Миф о проклятии рассыпался. Осталась только зависть и понимание: у вдовы есть еда. У них — нет. — Мы не отдадим, — тихо сказал Андрей. — Но мы можем обменять. Ваши руки — на мою репу. Я научу. Но платить придется потом.

Уборка закончилась молчанием. Андрей победил. Голодная зима была отменена для Милады. Но для деревни она только начиналась. И единственным путем к спасению был двор, над которым вился прямой, ровный дым из высокой трубы.

Триумф

Гостомысл сидел на своей резной лавке у ворот, похожий на старого, уставшего медведя. Он видел процессию издалека. Они шли не с песнями, как обычно на Дожинки. Они шли молча. Впереди — «примак» с огромной корзиной на плече. За ним — его женщины и приемыши, груженые, как мулы. А позади — черная туча остальной деревни. Грязные, злые, с пустыми руками и тяжелыми взглядами.

Андрей подошел к крыльцу. Он тяжело опустил корзину в пыль. — Принимай налог, Староста, — сказал он. Голос хрипел. — Налог? — Гостомысл прищурился. — Ты еще не хозяин, чтоб десятину платить. — Это не десятина. Это долг. Помнишь, я брал телегу? Я обещал: если вырастет, мы поговорим.

Андрей наклонился и достал из корзины корнеплод. Это был даже не "мяч". Это был золотистый череп гиганта. Ботва была аккуратно срезана, обнажая сочную, белую шейку. Кожица, натянутая от внутреннего давления, казалась лакированной. Ни пятнышка гнили. Ни следа парши.

Гостомысл наклонился вперед. Он, видевший сто урожаев на своем веку, такого не помнил. Земля здесь была скудной, она рожала мучеников, а не героев. — Дай нож, — приказал он своему дружиннику.

Дружинник протянул нож с костяной рукоятью. Староста взял репу. Она была тяжелой, плотной. Он срезал щепу. Сок брызнул на его палец. Срез заблестел на солнце, как свежий срез яблока. Не сухой, не волокнистый («деревянный»), а мокрый, сахарный.

— Не ешь, Гостомысл! — голос Кудеса резанул по ушам. Волхв стоял в толпе, потрясая посохом. Его лицо, обычно скрытое в тени капюшона, было перекошено страхом потери власти. — Это приманка! Там яд! Твои кишки скрутит, как веревку!

Староста замер с куском репы у рта. Вся деревня перестала дышать. Если сейчас Староста упадет в конвульсиях — Андрея разорвут на куски голыми руками прямо здесь, не доходя до капища.

Андрей смотрел спокойно. Он знал химию. В пересушенной, голодной репе накапливаются горчичные масла (изотиоцианаты) — отсюда горечь. В репе, которую поливали и кормили калием, накапливаются сахара (глюкоза, сахароза). — Ешь, отец, — тихо сказал он. — Это сладость земли, которую не били, а любили.

Гостомысл отправил ломтик в рот. Он жевал медленно. Хруст был слышен в тишине. Челюсти двигались, размалывая мякоть. Вышата в первом ряду открыл рот, бессознательно повторяя жевательные движения. Ему хотелось есть до боли.

Староста проглотил. Замер, прислушиваясь к ощущениям. Потом отрезал еще кусок. Побольше. И еще один. — Хм... — выдохнул он наконец. И вытер усы тыльной стороной ладони.

Он поднял глаза на Андрея. В этих выцветших старческих глазах больше не было снисхождения к «дурачку». Там был расчет политика, который понимает: сила переменилась. Старый идол больше не кормит. Новый — дает еду.

— Она не горчит, — громко, на всю площадь объявил Гостомысл. — Она сладкая, как липовый мед. И в ней нет воды, одно «мясо».

Он поднялся, опираясь на посох. Подошел к Андрею вплотную. Примак был выше его на голову, но Староста давил авторитетом прожитых зим. Он положил тяжелую руку Андрею на плечо. — Я говорил, ты безумен, парень. Я ошибался. Ты не безумен. Гостомысл обернулся к народу. — Слушайте, люди Рода! Этот человек взял мертвую землю и оживил её. Он сыпал пыль, а вырастил золото. Он не молился, он работал. Он поднял репу над головой, как трофей. — Этот человек слышит Землю. И Земля отвечает ему.

Это была формула признания. В их мире тот, кто "слышит Землю", стоит на ступень выше воина. Воин может отнять жизнь, а Земледелец — дать её.

— А что же Кудес? — пискнул кто-то из толпы.

Староста посмотрел на жреца. Кудес стоял, ссутулившись, сжимая посох побелевшими пальцами. Его проклятия рассыпались в прах. Бог Урожая (если он существовал) сегодня явно был на стороне парня с лопатой, а не старика с бубном. — Кудес говорит с Небом, — дипломатично, но жестко сказал Гостомысл. — А нам жить на Земле.

Староста вернулся на лавку. — Вот мое слово: никто не смеет трогать дом Вдовы. Кто обидит Андрея — обидит мой амбар. А ты, — он ткнул пальцем в Андрея, —будешь учить нас. Как эту "белую пыль" готовить. И как семя отбирать. За науку заплатим. Не щепой — зерном и шкурами.

Андрей кивнул. — Договорились. Но сначала — обмен. Ваши мужики перекроют мне крышу на амбаре (солома текла). А я дам каждому двору по мешку такой репы. На развод. И на еду.