Alex Coder – Агроном. Железо и Известь. Книга 1 (страница 28)
Он чувствовал взгляды. Раньше на него смотрели как на дурачка. Потом — как на чудака. Теперь на него смотрели со страхом и затаенной злобой.
У колодца собрались бабы. Они не смеялись, не обсуждали мужей. Они стояли кучкой, косясь на изумрудное пятно огорода вдовы, и шептались. Андрей прошел мимо с пустыми ведрами. Разговоры смолкли. Осталась тишина, тяжелая, как камень на шее. — Здорово ночевали, — бросил он. В ответ — молчание. Только жена Рябого быстро перекрестила живот (языческим круговым жестом) и спрятала руку в передник, скрутив кукиш.
Милада встретила его на крыльце. Она больше не улыбалась. Её лицо осунулось. Успех пугал её не меньше, чем остальных. — Они говорят, Андрий... — она понизила голос до шепота. — Говорят, ты "перевяз" сделал. — Что сделал? — Узел под землей завязал. Говорят, корни твоей репы, как змеи, ползут под землей к соседям и сосут их соки. Вышата вчера на меже яму копал, искал твои корни. — Идиот, — Андрей с грохотом поставил ведра. — Корни не бегают к соседям. Я просто кормил их, а он — нет. — Им все равно, — у Милады дрожали губы. — Кудес был у Рябого. И у Старосты был. Я слышала... Он говорит, ты не землю лечишь. Ты из неё "живу" выкачиваешь. Что ты — упырь земляной. И когда мы соберем урожай, вся деревня умрет, потому что земля опустеет навеки.
Андрей посмотрел в сторону капища, где виднелись черепа на шестах. Кудес. Старый манипулятор. Он понял, что проигрывает битву фактов, и перевел войну в плоскость, где факты не работают. В плоскость страха.
Вечером Андрей увидел Жреца. Тот не прятался. Он ходил вдоль плетня Милады, демонстративно зажав нос рукавом, словно от цветущего огорода несло мертвечиной. Вокруг него семенили Вышата и еще пара мужиков с полей, "сгоревших" от килы.
— Глядите, — скрипучий голос Кудеса разносился далеко в тихом воздухе. — Глядите, как жирует! Листья черные, налитые дурной кровью. Это не от солнца цвет. Это от того, что оно сожрало вашу долю. Он ткнул посохом в чахлый кустик Вышаты. — Видишь, Вышата? Твоя репа не просто сохнет. Она
— Так что же делать, отче? — всхлипнул Вышата. — Неужто с голоду пухнуть? — Терпите, — лицо Кудеса исказилось фанатичной гримасой. — Пока терпите. Но знайте: это урожай проклятых. Кто съест хоть кусок оттуда — станет таким же порченым. Не завидуйте зелени. Это зелень могильной плесени.
Андрей сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его тактика "спасти всех своим примером" трещала по швам. Пример оказался слишком ярким. Он ослепил их завистью. Если так пойдет дальше, осенью его не будут благодарить. Осенью придут с факелами, чтобы уничтожить источник своей неполноценности.
Он вошел в дом. Там было чисто, прохладно и пахло хлебом. Но в углах сгущались тени. — Запри дверь, Милада, — сказал он устало. — И на ночь ставь подпорку покрепче. Я сплю чутко, но береженого бог бережет. А не береженого — Кудес сожрет.
Напряжение росло вместе с каждым новым листом на его грядках. Агрономическая победа оборачивалась социальной блокадой. Ему нужен был козырь. Или враг, который был бы страшнее, чем "колдун", чтобы объединить людей. И природа, словно услышав его, приготовила следующий удар.
Вредители
Беда пришла не с неба и не из-под земли. Она прискакала. Утро началось со странного звука. Казалось, по листьям репы стучит мелкий, сухой дождь. Шур-шур-шур. Щелк. Андрей вышел на крыльцо, потягиваясь, и замер. Неба не было видно из-за облаков, но дождя не было.
Он подошел к грядке и почувствовал, как сердце уходит в пятки. Его гордость, его изумрудное море, над которым он дрожал три месяца, превращалось в решето. Листья были покрыты тысячами мелких черных точек. Точки двигались. Они прыгали, сверкая на солнце глянцевыми спинками. Крестоцветная блошка.
Она ждала жары. И жара пришла. Насекомые накинулись на сочную, перекормленную азотом зелень, как пираньи на упавшую в воду корову. Они выедали мякоть, оставляя только скелет из прожилок. — Нет... — прошептал Андрей. Если они съедят листовой аппарат, фотосинтез остановится. Корнеплод перестанет расти. Все труды — зола, известь, вода — пойдут прахом за два дня.
— Милада! — заорал он. — Нож! И ведра! Быстро!
***
Деревня наблюдала очередное безумие примака. Андрей и его помощники (Ванька и Петруха) таскали из лесу охапки какой-то серой, горько пахнущей травы. — Полынь, — определила бабка Агриппина, нюхая воздух. — Горькая трава. Зачем ему стога полыни? Ведьм гонять?
Андрей не гонял ведьм. Он готовил биологическое оружие. В больших чанах, поставленных прямо на костре во дворе, кипела вода. Андрей рубил полынь сечкой, засыпал её в кипяток. Вонь поднималась такая, что куры во дворе перестали клевать и забились в сарай. — Этого мало, — бормотал он, помешивая варево палкой. — Полынь горькая, но блошка живучая. Нужен фитонцидный удар. Сернистые соединения. Аллицин.
Он ворвался в избу. — Чеснок. Весь, что есть. Милада загородила собой ларь. — Ты одурел?! Чеснок на зиму! Это же лекарство! — Если мы не отдадим чеснок сейчас, зимой нам нечего будет есть, кроме этого чеснока. Отдай!
Он выгреб запасы — связки головок дикого лука (черемши) и драгоценного посевного чеснока. Всё это полетело в каменную ступу. Петруха толок ядреные головки, плача от едкого запаха. Чесночную кашу вывалили в чан с полынью. Теперь во дворе пахло так, что слезились глаза. Это был аромат дешевой забегаловки в аду. Смесь горечи, серы и вареной травы.
— Настаивать сутки нельзя, — решил Андрей. — Сожрут. Охлаждаем и работаем.
Вечером, когда жара чуть спала, «расстрельная команда» вышла в поле. У Андрея, Милады и парней в руках были березовые веники. Рядом стояли ведра с мутной, буро-зеленой жижей. Андрей макнул веник в ведро. — Не жалеть! — скомандовал он. — Бить по листьям! Снизу и сверху! Чтобы с них текло!
Они пошли рядами. Шлеп. Брызги летели во все стороны. Вонь накрыла огород удушливым облаком. Веники с шумом ударяли по ботве, стряхивая насекомых и покрывая листья пленкой горького репеллента. Черная орда заметалась. Блошка не выносила запаха. Алкалоиды полыни обжигали хитин, фитонциды чеснока сбивали рецепторы. Насекомые, ошалевшие от химической атаки, прыгали кто куда.
***
Ветер дул в сторону деревни. Соседи высыпали на улицу, зажимая носы. — Что он варит?! — визжал Вышата, вытирая слезящиеся глаза. — Это трупный яд! Он мертвечину варит! Дышать нечем! Кудес стоял у своего капища, кашляя в кулак. — Я говорил! — хрипел он. — Я говорил! Он отравляет воздух! Это дыхание подземного мира! Он хочет уморить нас смрадом!
Андрею было плевать. Он шел по меже, мокрый, грязный, пропахший чесноком так, что этот запах не выветрится еще неделю. Он видел, как черная туча насекомых поднимается с его грядок. Им нужно было куда-то деться. Улетать в лес они не хотели — там трава жесткая. Они искали еду. Вкусную, не отравленную полынью.
И они её нашли. Рядом, за низким плетнем, умирал, но еще зеленел огород Вышаты. Репа там была хилая, больная килой, но листья у неё были
— Гляди... — Ванька опустил веник и ткнул пальцем.
На глазах у изумленной публики огород соседа почернел. Блошка облепила остатки его репы в три слоя. Звук поедания усилился, став похожим на хруст сухарей. Они доедали то, что пощадила кислота.
Через пять минут к плетню подбежал Вышата. Он увидел своё поле. От листьев остались одни черешки. Блошка доедала их с яростью саранчи. А в метре от них, блестя мокрыми, вонючими, но
Вышата поднял голову. Его лицо перекосило. — Ты... — прошептал он. — Ты нагнал на нас порчу... Ты своими вениками перегнал их ко мне! — Я защитил своё, — Андрей выжал веник в ведро. — Я опрыскал репеллентом. А вы молились.
Вышата завыл и упал на колени, хватая горстями землю. За ним стояла толпа. Они видели, как «колдун» махал вениками, разбрызгивая вонючую воду, и как после этого "черная смерть" перекинулась на их наделы. Никакие объяснения про инсектициды тут бы не сработали. Для них это было прямое управление демонами. Андрей повелевал мухами. Повелитель Мух.
Запах чеснока и полыни плыл над деревней, смешиваясь с запахом безысходности. Урожай соседей был добит. Урожай Андрея был спасен, но цена социальной изоляции стала максимальной. Теперь они боялись его до дрожи. И ненавидели еще сильнее.
Сбор урожая
Осень пришла туманами. Каждое утро начиналось с того, что из низины поднималось сырое, белое молоко, которое медленно растворялось, оставляя на пожухлой траве капли росы, тяжелые и холодные, как ртуть. Паутина летала в воздухе, цепляясь за лица. Лес надел золото и багрянец, словно приготовившись к похоронам лета.
Время уборки («копка») — это итог года. Момент истины, когда нельзя больше соврать ни богам, ни себе. Амбар не обманешь. Пустое брюхо не уговоришь молитвой.
Деревня вышла в поле. Это было похоже не на праздник, а на траурную процессию. Люди брели молча, сгорбившись. Дети, которые должны были бы бегать и радоваться «репкиным именинам», уныло тащили пустые корзины.