Алена Шахнина – Правда имеет мой голос (страница 1)

Алена Шахнина

Правда имеет мой голос

Глава 1

Страх. Он повсюду. Впитывается в кожу через одежду, проникает в легкие с каждым судорожным глотком воздуха. Его нельзя контролировать, он заставляет сердце биться в ребра, заставляет дышать часто и вырывается из горла с хрипом и стоном. Он бывает тихим – с поджатыми коленями и дрожащими руками; бывает громким – с отчаянным криком и мольбой о спасении. Лиза прошла обе стадии страха: от беззвучного плача в углу комнаты до громкой, изнуряющей истерики с лопнувшими в глазах сосудами. Глаза покраснели от бесконечных слез, от едкой пыли, от желания не моргать, чтобы не пропустить его появление.

Но он появился. Как тень. Как боль. Как воплощение ужаса. Его фигура заслонила свет от одинокой восковой свечки на столе, забрав последний кусочек свободы. Он застыл перед Лизой и не двигался. Смотрел. Впитывал. Его тяжелое, грубое дыхание разрезало тишину ночного домика; абсолютно черные глаза замерли на ее красивом лице; руки натягивали подкладку в карманах.

Лиза не понимала: воет она или ветер за стеной. Спина прижалась к шершавой деревянной стене, сквозь разбухшие доски проникал холод, забираясь под платье. В нос бил запах сырости, гниения и пота. Подступала тошнота. Сознание плыло, пыталось отключиться от высокой нагрузки, подарить блаженное спокойствие. Фигура сделала еще шаг к ней, под его тяжелыми ботинками скрипнула старая половица. Комната стала плыть перед глазами, мир перевернулся, и Лиза упала на жесткий деревянный пол.

Синяя Лачетти медленно подкатила к невысокому деревянному забору и резко остановилась. Двигатель работал еще несколько секунд, а потом с тихим вздохом замолк. Салон хранил тепло от печки и дыхания водителя, но холодный осенний ветер за окном уже пробирался внутрь, и руки невольно скользнули в карманы.

Прошла минута, две или час, время терялось в этом месте, становилось невидимым и невесомым. Впереди – тихая узкая улочка со стройными рядами разношерстных домов. Маленькие, старые бараки стояли рядом с высокими, массивными коттеджами из дорогого кирпича. Разрушенные деревянные заборы граничили с каменными колоннами и металлическими изгородями с устрашающими пиками наверху. И тишина. Здесь она всегда была такой: слишком громкой, слишком густой. Пугающей.

Внезапный стук в окно. Голова резко, с щелчком в шее повернулась к боковому стеклу. Лицо склонившегося мужчины заглядывало в салон с легким волнением и сомнением.

– Ищите кого-то? – спросил он, и его голос через закрытое стекло показался приглушенным, как из трубы.

Тяжелый вздох. Рука потянулась к ключам, вторая уже открывала дверь. Холодный воздух ударил в лицо, маленькая капелька дождя упала на кончик носа.

– Говорю: ищите кого-то? – переспросил мужчина, отступая от машины на шаг.

– Нет, – она натянула улыбку, – Я на месте. Здесь живет мой отец. Я Лиза.

– О, – протянул мужчина. – Я Павел, участковый. Живу напротив вашего отца.

Он указал рукой на двухэтажный кирпичный дом за высоким металлическим забором. Лиза машинально посмотрела на дом, делая заинтересованное лицо.

– Вы в гости или насовсем? – спросил Павел, натягивая капюшон черной кофты на голову.

– Врачи говорят, отцу осталось не больше пары недель, – сказала Лиза. – Он просил побыть с ним его последние дни. Потом уеду назад в город.

– Понятно, – кивнул участковый. – Сочувствую. Мы все за ним присматриваем, помогаем, чем можем. Ваш отец хороший человек.

– Да, спасибо, – медленно протянула Лиза.

– Побегу. Если будет нужна помощь – стучите громче.

Лиза посмотрела, как участковый скрывается за забором своего дома, как загорается свет в окне его дома. Как он отодвигает светлую штору и выглядывает на улицу, встречаясь с ней взглядом. Потом он махнул ей и отошел от окна. Лиза отвернулась и уставилась на родительский дом.

Белый кирпич местами облупился от сильных ветров, на металлической крыше образовалась вмятина после падения дерева. Старые стеклянные окна украшали деревянные ставни с облупившейся краской. Дом стал старше на целых семь лет. И она стала старше на семь лет. Они оба изменились, только оба до сих пор хранили память о ее старой жизни. Об ужасе тех ночей.

Лиза не торопилась заходить. В доме уже витал запах лекарств и немощи. Смерть давно расставила в нем свои сети, и теперь только ждала, когда отец окончательно в них запутается. Заберет с собой островок к ее детству и юности. Страха не было. Пусть смерть забирает и отца, и все, что было связано с ним. Пусть заберет прямо сейчас, и Лизе не придется прислушиваться каждую ночь к дыханию умирающего, не придется держать его руку, когда из его груди вырвется последний хрип. Не придется жить здесь.

Ожидание затягивалось. Ноги вросли в землю, не в силах сделать ни шага. Мимо проезжали машины, замедлялись перед ней, всматривались в лицо девушки. Неужели это она? Она правда вернулась? Сколько лет прошло: шесть, семь? Да, точно, семь, в тот год ураган разнес половину поселка! И ехали дальше, вновь погрузившись в свои проблемы.

Нерешительный шаг вперед, потом еще один. Под ногами чавкала мокрая земля, грязь налипала на подошву, утяжеляя походку. Рука потянулась к защелке на внутренней стороне калитки. Да, задвижка на месте. Пальцы дернули ее наверх, и дверь тут же распахнулась от порыва ветра, ударившись о забор. Раздался сухой треск, от перекладины отвалился кусок прогнившего дерева. Ветер подталкивал в спину, холод пробирался через тонкую полоску кожи между короткой кофтой и джинсами. Лиза вздрогнула, быстро закрыла калитку и пошла в дом уже уверенными шагами.

За окном прошуршали шины, засвистели тормозные колодки. Глеб осторожно привстал со своего старого, потрепанного кресла и подошел к окну. Отодвинул плотную грязную штору и выглянул на улицу. Через два дома стоял синий незнакомый автомобиль с заведенным двигателем. Чужой. Он знал каждого местного жителя, издалека узнавал их машины. Эту он видел впервые.

К машине подошел участковый, постучал в окно, что-то спросил. Глеб замер. Дверь открылась и вышла молодая девушка, поправляя кофту. Он пригляделся к знакомым чертам: в густые прямые волосы, большие глаза, ямочки на щеках. Да, это была она. Она вернулась. Он узнал бы ее из сотни даже спустя столько лет.

Она почти не изменилась: такая же стройная, красивая. Ветер откидывал волосы ей на лицо, и она пальцами убирала локоны за ухо, пытаясь удержать их. Она и раньше так делала: в этом жесте была ее особенность.

Глеб до сих пор помнил тот день в мелких деталях: в звуках, запахах, отчаянии. Он мог бы описать его во всех подробностях, каждый свой шаг. И каждый её шаг.

Павел скрылся в своем доме. Лиза смотрела на его дом, а потом ее взгляд метнулся к Глебу. Он отшатнулся от окна, задел телевизор на маленьком столике и едва успел схватить его рукой. Поставил на место и снова выглянул в окно. Лиза уже ушла в дом. Плотно закрыл шторкой окно и вернулся на свое кресло.

В горле резко пересохло. Пальцы воткнулись в порванную обивку подлокотника и потянули шершавую ткань. Она с тихим хрустом поддалась, и в его руках оказался кусочек старой материи. Перед глазами испуганная Лиза в белом платье с маленькими цветочками. Ее руки в грязи; волосы растрепаны, слиплись локонами; на коленях глубокие ссадины; в глазах – ужас и мольба о спасении. Он хочет пожалеть ее, хочет, чтобы ей помогли, но люди вокруг только отворачиваются, уходят. Не верят. Это из-за них она уехала, оставила его, спряталась.

Зачем она вернулась? Она не приезжала даже на прощание с матерью. Глеб ходил на похороны в надежде увидеть ее, но она не пришла. Оставила и его, и весь поселок, и всё, что было так дорого.

Рука схватила пульт и быстро нажала на красную кнопку. Экран погас. В темной комнате стало еще темнее. В окно стучались крупные капли дождя, ветер разбрасывал ветки и желтые листья. Как тогда, в ту ночь, которая связала их двоих общей тайной…

Глава 2

Темная прихожая почти не изменилась. Вся та же уставшая обувница с кучей ботинок на разные времена года. Отец много раз возвращал ее к жизни: приколачивал новые полки, менял ножки, красил. В этой семье было не принято выбрасывать вещи до тех пор, пока они не рассыпались в руках. Старая одежда штопалась, мебель ремонтировалась, порванные книги склеивались.

Лиза шагнула словно не в старую прихожую родительского дома, а прямиком в детство. Вот отцовская куртка для рыбалки на самодельном крючке; порванные резиновые сапоги; громко тикающие механические часы на стене. Не изменилось ничего, только выросла пыль на полках, засалились шторы, а когда-то чистый ковер в прихожей стал грязно-красным. Видимо, отец после смерти матери не особо заботился о порядке.

В нос ударил запах болезни и старости – густой, спертый, смесь из лекарственной горечи, затхлости и чего-то сладкого, даже приторного. Дверь в родительскую комнату была открыта настежь, образуя черный прямоугольник в полумраке прихожей. Лиза хотела шагнуть в него, должна шагнуть, но не могла. Ее останавливала невидимая, плотная перегородка из страха и боли. Ноги вросли в пол, будто она стояла перед холодной водной гладью, в которую нужно войти. Секундная стрелка механических часов уже пошла на второй круг, отсчитывая время, как перед смертным приговором.