Алена Орион – Двойное алиби (страница 11)
Она вытащила из кармана крепкую шпильку. Её пожилая соседка, женщина с тёмным прошлым и золотыми руками, однажды за рюмкой джина научила её: «Замо́к, детка, как мужчина — ему нужно ласку и уверенность, а не грубую силу».
Тридцать секунд лёгких, точных движений — и щелчок прозвучал в тишине громче хлопка двери. Элеонора втолкнула шпильку обратно в карман, толкнула дверь плечом и проскользнула внутрь, мгновенно закрыв её за собой.
Комната атаковала её.
Не цветом — розовый был всего лишь розовым. А количеством розового. Он был повсюду: на стенах, на мебели, в складках тяжёлых портьер. Даже воздух, густой от смеси дорогих духов, казалось, отливал перламутрово-телесным оттенком. Элеонора на секунду зажмурилась.
Её взгляд сразу же нашёл цель — на стене справа от окна висел нелепый пасторальный пейзаж: зелёный луг, пушистые овцы, наивный ягнёнок. Картина кричала «Я прячу сейф!» громче, чем мог бы кричать любой охранник.
Но прежде чем двинуться к ней, Элеонору остановило другое.
Он витал в воздухе слабо, но упрямо — не смешиваясь с духами, а прячась в складках бархатных штор у окна. Дорогой табак. Не просто хороший, а роскошный. С глубокими, тёплыми нотами… ванили? Или старого кедра? Что-то пряное, сладковатое, мужское.
Это было больше чем неуважение. Это было заявление. Человек чувствовал себя здесь достаточно спокойно, чтобы закурить. Или был так взвинчен, что нуждался в сигарете.
Элеонора присела на корточки, её глаза, привыкшие искать то, что не должно быть на месте, сканировали пол. Паркет блестел, пыли не было и следа. Но в узкой щели между тёмным деревом половиц и позолоченной ножкой туалетного столика что-то блеснуло.
Золотая искорка.
Она осторожно подцепила находку ногтем. Тяжёлая, холодная запонка. Качественная работа — не штамповка, а ручная гравировка. Она поднесла её к свету, падающему из окна.
Инициалы: A.T.
У Элеоноры ёкнуло под ложечкой — то самое чувство, когда паззл щёлкая встаёт на место. Она почти увидела, как кто-то теряет запонку в спешке, наклоняясь над сейфом.
Она торжествующе завернула её в носовой платок и сунула в самый глубокий карман. Теперь — сейф.
Картина отъехала в сторону без единого звука — петли были смазаны идеально. За ней скрывалась стальная дверца с массивным кодовым замком. Четыре цифры.
Элеонора не стала его трогать. Вместо этого она пристально вгляделась в латунные кнопки с цифрами. Солнечный свет падал на них под углом, и она заметила то, что искала: микроскопические потёртости, лёгкий налёт от пальцев на четырёх кнопках: 2, 5, 7, 9.
Код из четырёх цифр. Возможных комбинаций… двадцать четыре. Для терпеливого человека, или для того, кто знает порядок…
Она уже собиралась достать блокнот, когда за спиной раздался голос. Негромкий, но такой ледяной и властный, что по спине у Элеоноры пробежали мурашки.
— Эй. Ты.
Элеонора вздрогнула так естественно, как только могла. Она развернулась не резко, а с видом овечки, застигнутой на месте преступления.
В дверях, заслонив собой свет, стояла экономка. Высокая, худая, в чёрном платье, которое, казалось, впитало в себя всю радость мира и переварило её в прах. Лицо — высеченное из гранита вечного неодобрения. Миссис Холбрук.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Это не был вопрос. Это был приговор, вынесенный до начала суда.
— Я… пыль смахиваю, мэм! — пискнула Элеонора, хватая первую попавшуюся вещь — пушистую розовую муфту леди Хартфорд. Она начала яростно хлопать ею по воздуху. — Видите? Пыль! Она повсюду!
Миссис Холбрук не моргнула. Её взгляд, холодный и плоский, как поверхность стола после двадцати лет полировки, медленно прополз по Элеоноре: от чепца, съехавшего на одно ухо, до слишком чистых для горничной рук.
— Будуар леди Хартфорд убирается в среду утром. Синим бархатным веничком. Специально обученной горничной. Тобой — не убирается. Никогда.
Каждое слово падало, как камень в пустой колодец.
— А… а сегодня особый день! — залепетала Элеонора. — Мне сказали… там паук! Огромный! Мисс Клариса боится!
— Ложь. Мисс Клариса боится только двух вещей: что платье будет не того синего цвета и что жених опоздает. Пауков она давит собственной туфелькой. — Экономка сделала шаг вперёд. Её ключи звякнули — коротко и зловеще. — Ты новенькая. Элли. Так?
— Так, мэм! Первый день! Всё путаю!
— Это видно. Ты неправильно стоишь. Не в той части комнаты. И дышишь слишком громко для будуара. — Миссис Холбрук окинула взглядом комнату, будто ища следы вандализма. — Положи муфту. Туда, откуда взяла. Ровно. Шерстью вверх.
Элеонора, чувствуя себя полной идиоткой, бережно уложила муфту на кресло, стараясь придать ей максимально естественный вид.
— А теперь объясни, зачем ты пялилась на сейф.
Ледяная волна пробежала по спине Элеоноры. Чёрт. Она видела.
— Я… любуюсь картиной! — выдохнула она, указывая на пасторальный пейзаж с овцами. — Очень… реалистичные овечки. Прямо как живые.
На лице миссис Холбрук впервые появилось что-то, кроме гранита. Легчайшая, едва уловимая тень презрительного недоумения, будто она только что услышала, что земля плоская.
— Овечки. — Она произнесла это слово так, словно это было неприличное ругательство. — Вставай. Иди за мной. Твоё усердие, пусть и направленное в полную ерунду, можно использовать с пользой.
— Куда, мэм? — спросила Элеонора с наигранной надеждой.
— В кладовую. И приведи в порядок головной убор, ты похожа на то, что кошка протащила под забором.
С этими словами миссис Холбрук развернулась и вышла в коридор, ясно давая понять, что за ней нужно следовать. Элеонора покорно поплелась следом.
Шаги экономки были беззвучными, а её собственные грубые башмаки громко стучали по паркету, будто выбивая барабанную дробь позора.
Они спустились по чёрной лестнице в полуподвал, где пахло мыльной стружкой, свежим хлебом и сыростью. Экономка остановилась у открытой двери в узкую, заставленную полками кладовку.
— Внутри. На нижней полке слева. Двадцать семь ситечек. Засорены лепестками и ленью. Прочистишь. Пальцами. Пока не заблестят как солнце в день Страшного Суда. Без перчаток. Чтобы запомнила разницу между работой и бесцельным слонянием по покоям.
Элеонора заглянула в полумрак кладовки. На указанной полке тускло поблескивала груда мелкого серебра.
— Я вернусь через полчаса. Если хотя бы на одном останется пятно — отправишься чистить решётки в каминах. С той же щёткой, что и сапоги.
С этими словами миссис Холбрук развернулась и удалилась, её чёрный силуэт растворился в темноте коридора. Её шаги затихли не сразу, а словно намеренно долго звучали где-то рядом, намекая: я всё слышу.
Элеонора зашла в кладовку, взяла в руки первое попавшееся ситечко. Оно было липким от засахаренного чайного настоя и туго забито сморщенными коричневыми лепестками.
В голове уже строились планы. Запонка — это хорошо. Но ей нужно было больше. Нужен был свидетель. Кто-то, кто видел её владельца в ту ночь. Или, что ещё лучше, видел что-то ещё.
«Через полчаса... У меня есть полчаса, чтобы найти Мэри, дополнить детали и улизнуть», — соображала она, с отвращением ковыряя в мелких дырочках. Через пять минут её пальцы онемели, а в кладовке стало душно. Шагов давно не было слышно.
Она осторожно высунула голову в коридор. Пусто. Тихо. Где-то вдалеке стучали поварёшки.
Скинув ненавистный чепец и сунув его за пазуху (пусть хоть там приносит пользу), Элеонора крадучись двинулась на звук — к кухне, к Мэри, к свободе и настоящему расследованию. Серебряные ситечки могли и подождать. У них, в отличие от вора, было алиби на весь XIX век.
На кухне пахло жареным луком и тревогой. Мэри, с ножом в одной руке и обречённо чистящая картофель в другой, выглядела так, словно ждала появления шерифа с ордером на арест.
— Элли! — прошептала она, бросив картофелину в чашку. — Ты жива! Миссис Холбрук только что была здесь, спрашивала о «новенькой с глазами мыши, которая шляется не там, где надо».
— Мышь? — Элеонора плюхнулась на табурет, скинув душащий чепец. — Лестно. Я думала, она сравнит меня с тараканом. Да, я её встретила. На полпути к славе и каторге.
— Ты что-нибудь нашла? — Мэри наклонилась ближе, забыв о картошке.
Элеонора вытащила блокнот. Запонка A.T. лежала в кармане, но показывать её было опасно даже Мэри.
— Возможно. Мэри, мне нужно поговорить с мисс Кларисой. Сейчас же.
Мэри замерла, нож застыл в воздухе.
— С мисс Кларисой? Дитя, ты с ума сошла? Если миссис Холбрук…
— Она меня не узнает. Она видела не лицо, а униформу и испуг. Для неё я — просто фон. А сейчас буду просто другой служанкой. — Элеонора схватила подругу за руку. — Мэри, Клариса была на балу. Она — живой, дышащий источник сплетен, и она мне нужна. Пять минут. Как если бы я принесла чай.