Ален Роб-Грийе – Романески (страница 33)

Он, наш фольклор, надо заметить, весьма богатый, включал в себя великое множество касающихся нашей мамы историй, связанных с повседневной жизнью, но постепенно и до неузнаваемости искаженных легендой. Так, утверждали, будто она еще задолго до войны 1914 года решительно восстала против планов улучшения заднего фасада стоявшей на улице Де-ла-Порт-а-Рекувранс скромной кондитерской, которой ее мать управляла то ли в начале этого века, то ли в конце прошлого, в период, когда дедушка Каню находился в деревне. Кондитерская уже давно исчезла, как и дом, в котором она находилась (в сорок пятом году его разнесли в щепки американские бомбы), равно как и старинная улица Де-ла-Порт, исчезнувшая под ножами бульдозеров во время выправления под шнурок несчастного Бреста по окончании Второй мировой войны. Что до нашей легендарной матушки, то такая малость, как более приветливый вид заведения, не служила для нее уважительной причиной перестройки стен и неудобных коридоров.

Не менее знаменит «случай с автобусом». В автомобильной пробке, ни с того ни с сего образовавшейся близ «Прентана», мама, как гласит предание, толкнула мою сестру и меня под ходивший по маршруту СС-28 автобус как раз в тот момент, когда он тронулся с места. Видя, как в испуге отпрянули от машины ее дети, она лишь усмехнулась вульгарному инстинкту самосохранения и громко воскликнула: «Во всяком случае лучше умереть молодыми!» Или вот еще такой эпизод. Мы все четверо находились в одной комнате, снятой нами в напрочь лишенном удобств трактире на Аррейских горах во время путешествия по Внутренней Бретани (аг coat — по-бретонски), когда среди ночи у меня вдруг начались желудочные колики. Наша мама, вся дрожа от негодования, полагая, что ее муж, которого она не замедлила разбудить, слишком долго возится со свечой, набросилась на него с огромным ножом! Этот случай получил название «нож из Браспарта» (чем обессмертил наименование местечка); папа мог рассказывать о нем первому встречному, и при этом ему было вовсе не до смеха, а в его голосе звучали трагические нотки, тогда как жену он именовал в связи с этим «кровавой Атали».

Семейная хроника содержала в себе и рассказы менее экстравагантные или более правдоподобные, если не достоверные, в частности, о невероятной способности матушки забывать время, забывать ему счет (разумеется, не мне ей на то пенять), из-за чего она являлась в гости или на встречи с жутким опозданием или накрывала на стол тогда, когда все уже спали или разъехались, спеша к последнему поезду метрополитена. Бабушка ей говорила: «Бедная малышка, тебя ведет гнилая нить». Достоверность же еще одного происходившего с ритуальной периодичностью явления, известного как «суп из кресс-салата», я тоже гарантирую.

Поздно вечером мама принималась мыть для ужина пучок кресс-салата, принесенный ее мужем, давно возвратившимся с работы. Тут же она обнаруживала, что среди туго перевязанных бечевкой или рафией стеблей застряло много всяких водяных насекомых, моллюсков, червей или ракообразных, таких как водяные клопы, нотонекты, карликовые пиявки, прудовики или планорбы. Особенно много попадалось гаммаров, этаких крошечных креветок-амфиподов, которых мы ошибочно называли дафниями и которые нам очень нравились своей скачкообразной манерой плавать.

Мама их собирала и пускала в бокал с водой, куда ставила несколько веточек кресс-салата. Получался небольшой аквариум, которым я любовался потом долгие часы. К тому времени папа уже выпивал свой кофе с молоком, заев его бутербродом с чесночной колбасой, и уходил спать с нарочито усталым видом («Актер!» — говорила ему мама), произнеся удрученным голосом обреченного вопиять в пустыне мудреца афоризм, происхождение которого мне неведомо: «А назавтра у Пикара все умрет!» Дети же, которые тянули со своими уроками — с сочинением или с латинским переводом, — получали свой суп не раньше часа-двух ночи и с трудом просыпались утром, чтобы идти в школу. Мама проводила остаток ночи за чтением газет.

Почти маниакальная любовь ко всем проявлениям жизни, несомненно, была одной из главных черт маминого характера, и связанные с этим истории многочисленны. Известна история, героями которой стали живые лини, принесенные папой для праздничного обеда. Этих линей его жена пустила в ведро с водой и потом кормила несколько месяцев, до самых наших каникул, когда перед отъездом ей пришлось выпускать их в пруд парка Монсури, прячась от стражи, которая могла бы подумать, что она, наоборот, их только что поймала. Симпатичные рыбки так привыкли к своей посудине из золотистого металла, что маме, не желавшей применять к ним насилие, только с большим трудом удалось убедить их покинуть опущенное в воду ведро.

Я уже упоминал о знаменитой парижской вороне, выпавшей из какого-то гнезда и выросшей в нашей небольшой квартирке. После того как она основательно повредила обои, обрывая плохо приклеенные куски, ее отвезли в Керангоф, где, полудикая и полуручная, она прожила еще много лет. В Париже мама долго выкармливала стрижа, которого довели до полусмерти заведшиеся у него под перьями паразиты. Она его лечила лошадиной сывороткой, продававшейся в ампулах для выздоравливающих животных. Птица поправилась и впоследствии часто нас навещала, влетая в окно «кабинета», которое мы специально держали открытым настежь. На его узком подоконнике стояли ящики с двумя миниатюрными садиками. Один назывался «сахарским», другой — «юрским». Уход за ними требовал немало времени, поскольку надо было сохранять их облик пересеченной местности, делать пересадки, подрезать разботвившиеся растения, расчищать песчаные «дороги» и так далее. В озерце в десять квадратных сантиметров конечно же помимо кресса имелись карликовые тритоны. Все послеобеденное время у нас уходило на наблюдение за тем, как они ели, спаривались и линяли.

Увы, больная летучая мышь, несмотря на то, что мы ее выхаживали в течение нескольких недель, так и умерла. Это был крошечный нетопырь, чей трупик весил меньше трех граммов. Страдавшее авитаминозом животное явно не пережило бы зимы, и мама носила его у себя под ночной рубашкой, согревая собственным телом, к великому ужасу гостей, которым казалось, что у них случился приступ галлюцинации, когда вдруг из-под белого воротника хозяйки дома, сидя за столом с которой они мирно попивали чай, выползал из своего убежища нетопырь, неуклюже взбираясь по ее груди и шее, раскинув огромные, будто выкроенные из черного шелка, крылья.

Вот еще одно воспоминание — на этот раз очень похожее на дурной сон, — значительно более личностное и старое, вдруг возникшее из тьмы: я еще совсем маленький, перепуганный, почти потерявшийся в огромных пустых коридорах с ужасно высокими потолками. Переступив наконец порог огромной застекленной двери школы, я очутился на залитом солнцем пустом рекреационном дворе, в шахматном порядке засаженном каштанами (снова они!), чьи толстые шершавые стволы устремили в небо свои темно-серые колонны. Это, должно быть, произошло на исходе первого года учебы в коммунальной школе, что на улице Булар, где меня заботливо пестовал некий симпатичный и улыбчивый учитель, носивший прозрачное имя господина Клера¹⁸. Я все еще ношу длинные вьющиеся волосы и похож на девочку. Скорее всего я попросился выйти по срочной нужде. Весна была в разгаре, если судить по зеленой и густой листве каштанов, молодой и полностью развернувшейся.

На самой границе солнечного пятна и четкой тени первого дерева я увидел на песке воробья, который не мог ни встать, ни взлететь. Будто полупарализованный, затаив дыхание, я спустился по трем стершимся ступенькам, соединявшим порог со слегка наклонной плоскостью двора. Пичуга, наверное, была ранена, судя по тому, как она крутилась на одном месте. Моя матушка, несомненно, ее сейчас бы подобрала, осмотрела, подлечила, обработала бы ранку и наложила шину на перелом… Но она была далеко. Я же совершенно не представлял себе, что можно сделать для этого жалкого комочка перьев, барахтавшегося в песке и беззвучно раскрывавшего клювик.

Подчиняясь внезапному порыву и желая прекратить страдания воробья, я наступил на него и надавил. Это не была какая-нибудь там улитка, а нечто более крепкое. К тому же мне было страшно давить это все еще живое существо. Насмерть перепуганный, я собрал все свои детские силы… и это раздавилось. Я почувствовал, что совершил гнусное убийство. Подошва ботинка была красной от крови. К ней прилипло немного пуха, и у меня никак не получалось обтереть ее о землю. У меня ноги подкашивались. Казалось, сердце вот-вот лопнет. Я бежал. Остановился только у кабин, стоящих в ряд в глубине двора. Их половинные двери оказались слабой защитой от переполнившего меня ужаса.

В тот день думать о чем-либо ином я уже не мог — как если бы мой ботинок все еще продолжал давить на тельце воробья, — вплоть до окончания уроков, когда я бросился к маме, пришедшей за мной к школьной двери, и, обливаясь слезами, поведал ей о своем нелепом поступке… Месяц назад, находясь возле причала на менильском озере, я преднамеренно раздавил детеныша мускусной крысы (думается, было бы точнее сказать ондатры). Эти крупные водяные грызуны страшно расплодились в Нормандии после войны из-за того, говорят, что в ходе боев зверофермы были разрушены и животные разбежались. Что особенно не нравится Катрин, так это, что они своими норами подрывают берега и корневую систему деревьев, где устраивают многоходовые жилища. В этот раз я вновь испытал то ужасное ощущение. Вспоминая о нем сейчас, я уверен, что оно действительно было мною пережито, а не воспринято, как нередко случается, из родительских рассказов.