Ален Роб-Грийе – Романески (страница 187)

Дзено не выставляет свою болезнь напоказ. Он старается не говорить о ней, вести себя, по возможности, как все люди. Он даже «принял раз и навсегда облик жизнерадостного человека». От семейного обеда, к которому он приходит вовремя как образцовый супруг, до конторы, где он ревностно исполняет неоплачиваемые функции бухгалтера, от компании Ллойд до биржи, от постели любовницы до дома родителей жены, относящихся к нему с уважением, мы увлеченно следим за передвижениями этого охотника, который занят безжалостной травлей самого себя. Не колеблясь мы ставим Дзено в один ряд с его братьями: мы узнаём в нем и страсть Михаэля Кольхааса^П9, пустившегося на поиски своих несправедливо реквизированных лошадей, и перебиваемое вспышками надежды отчаяние Дмитрия Карамазова, пытающегося занять позарез ему необходимые деньги, и неровный шаг Йозефа К., преследующего одновременно своего адвоката и своих судей. Внезапно поражающие Дзено немощи (колено, утратившее способность сгибаться, потому что страдающий хромотой друг рассказал об участвующих в ходьбе пятидесяти четырех мускулах, или боль в боку, возникшая после того, как другой приятель изобразил его в карикатуре проткнутого зонтом), немощи, от которых ему не суждено избавиться до конца дней, родственны тем, которые мучают капитана Ахава, потерявшего ногу в борьбе с белым китом, или Моллоя, которого постепенно, начиная со ступни, оковывает паралич. Свою смерть Дзено знает заранее: она начнется с гангрены нижних конечностей. Даже «неосвобожденный» город Триест, где говорят не по-итальянски, а на смешанном немецко-хорватском диалекте, заставляет вспомнить германо-чешскую Прагу Кафки и англо-ирландский Дублин Джойса — родные места всех тех, кому не по себе в их собственном языке. «Письменная исповедь всегда лжива, а мы (триестинцы) лжем на каждом тосканском слове!»

К тому же рассказчик недобросовестен. Представляя его записки, психоаналитик оговаривает, что там содержится немало лживых сообщений. Сам Дзено мимоходом отмечает некоторые из них. Но можно ли назвать что-то ложью, когда каждое событие сопровождается долгим анализом, лишающим его достоверности? Однажды, когда ему не удалось достаточно запутать этим способом ситуацию, Дзено заявляет: «Она была настолько ясна, что я больше ничего в ней не понимал». Выказывая многочисленные признаки классического Эдипова комплекса с неоднократными переносами (transfers), он гневается на врача, который при всем желании не мог не заметить этих симптомов; а затем, чтобы подкрепить данный тезис, прибавляет несколько ложных фактов. Подобным же образом Дзено действует, общаясь с друзьями и с семьей: «Если бы я не переиначил всё, я счел бы, что и рот открывать не стоит». Под конец он обнаруживает, что его анализ способен преобразить здоровье в болезнь; не смущаясь этим, он решает, что нужно лечить здоровье.

Это здоровье — или нездоровье, — которое он хочет лечить, это сознание (согласно названию книги) он именует в конце концов просто «жизнью», которая, «в отличие от других болезней, всегда смертельна».

Но вот вспыхивает война между Италией и Австрией. Парадоксальным образом наш герой полагает, что в ходе лихорадочных коммерческих сделок, которым открывает дорогу расширяющийся конфликт, он обрел равновесие. Книга заканчивается на удивительной ноте надежды: однажды человек, «похожий на всех других, но чуть более больной», поместит в центр Земли взрывчатку еще неведомой силы. «Чудовищный взрыв, которого никто не услышит, — и Земля, освободившаяся от людей — без паразитов, без болезней, — возвратившись к состоянию туманности, продолжит свой бег по небу».

Больное время, больной язык, больное либидо, больная походка, больная жизнь, больное сознание — разумеется, не следует видеть здесь смутную аллегорию первородного греха или какое-нибудь иное метафизическое сетование. Речь идет о повседневной жизни и о непосредственном опыте соприкосновения с миром. Итало Звево говорит нам, что в нашем современном обществе нет больше ничего естественного. И даже нет оснований, чтобы огорчаться по этому поводу. Мы прекрасно можем радоваться, беседовать, заниматься любовью, делами, воевать, писать романы; но ничто больше не делается так, как мы дышим, не думая об этом. Каждое из наших действий отражается на себе самом и отягощается вопросами. Под нашим собственным взглядом простой жест, который мы делаем, протягивая руку, становится странным, неловким; слова, к которым мы прислушиваемся, произнося их, вдруг звучат фальшиво; время нашего сознания не совпадает отныне с тем, которое показывают часы; и романное письмо, в свою очередь, уже не может быть простодушным.

Джо Буске^П10 — Сновидец (1953 г.)

Человек, знавший о себе, что он — производное этого мира, пожелал стать его сознанием: это было своего рода грезой о том, что в нем воплотилось спасение мира.

Джо Буске не покидает своей комнаты; пленник, инвалид, обреченный на неподвижность, он пишет:

«Я нахожусь здесь, но не так, как находитесь здесь вы: если бы вы только видели, как работают мои глаза!..

Моя тень кружится вокруг меня, тогда как вы кружитесь вокруг вашей тени.

Трудно объяснить другим, что я живу не так, как они. Они обитают в пространстве, как рыбы в воде. Я — нет. Я — провал в русле реки».

Когда, в возрасте двадцати лет, Буске внезапно оказался «отрезанным от жизни» ранением, полученным на войне, после которого до конца дней остался парализованным, он сначала думал о самоубийстве — «из любви к жизни». Но вскоре заметил свою ошибку: ведь если он утратил способность ходить, то жизнь не может от него ускользнуть. Более того, физическая неполноценность придает ему новую силу для выстраивания мира вокруг себя — силу, которую раньше отвлекала или маскировала активность его тела. И если эта жизнь, которую он созидает, вначале показалась ему, видимо, неким суррогатом — чудесным для него, но все же малоинтересным для человека, у которого был бы выбор, — то очень скоро он признал, что это самая драгоценная, самая глубокая и, вероятно, самая реальная жизнь.

«Если бы все люди жили в неподвижности, как я, у них имелось бы слово, выражающее сомнение, для обозначения жизненных фактов, которые кружатся вокруг них, чтобы их окутать…»

Если бы люди жили в неподвижности, если бы они согласились быть «провалом в русле реки», они увидели бы, как вода устремляется к ним со всех сторон, как течения перестраиваются на новый, более внятный, лад и вся река обретает свой истинный смысл.

Свой драматичный опыт Буске не захотел приобрести для себя одного. Возможно, что не столько в собственно поэтических произведениях и романах, сколько в ежедневных размышлениях, в которых он старается объяснить нам свое положение, Буске оказывается уникальным и незаменимым. Ибо его положение — это жестокий образ положения творца.

Воспринимаемый чувствами мир, окружающий его, — это, подобно сновидению или воспоминанию, всего лишь материя, которой он должен дать в помощь свое воображение, чтобы спасти от небытия. Он заключен в своей комнате, приговорен к бездействию попавшей в него пулей, но именно он в конечном счете наделяет упорядоченным существованием свою тюрьму, выкупает у случайности и у хаоса шальную пулю, превратившую его в калеку. Здесь не идет больше речь о том, чтобы одарить сознанием явления, у которых уже есть их собственная жизнь: без этого творчества материя не смогла бы иметь какую бы то ни было форму. Наконец Буске делает открытие: свое увечье причинил себе он сам.

В «Вожатом Луны» мы от страницы к странице следим за постепенным развитием этой темы:

«Несчастный случай, делающий человека калекой, не затрагивает источников его существования; он смертелен только для привычек. Физическое несчастье искажает лишь то, что было подвержено порче.

— Так, значит, оказавшись прикованным к кровати, ты увидел, как твоя жизнь идет к тебе?

— Увы! Что я воплотил, кроме случайности, жертвой которой стал?»

И дальше: «Сотвори свою жизнь по образу и подобию того лучшего, что носишь в себе. Если она подчиняет тебя закону, который не ты придумал, не расставайся с ней из-за этого. И она, и ты — порождение одной и той же воли».

Но еще дальше читаем: «Всё, происходящее с тобой, — это то, чего ты хотел».

Сначала — воспоминания юности перестраиваются в декорации и события, освобожденные от своего ореола, изваянные из менее хрупкого материала. Проделанная операция не носит обедняющего характера, совсем напротив; здесь не схематический макет заменяет слишком сложную действительность — здесь поистине камень и вода, «создаваемые и высвобождаемые» этой работой.

«Поразительно, — говорит ему подруга детства. — Можно подумать, что деревня, где мы жили, находится на глубине ста футов под землей и что ты спускаешься туда, когда мы, как нам кажется, видим тебя».

Но Буске не обманывается, он знает, что в нем «живет, среди воспоминаний, тайный и глубокий опыт»: речь идет не о том, чтобы спускаться к погрузившейся под землю деревне, а о том, чтобы ее построить заново или, скорее, впервые дать ей жизнь; ибо ни сад, ни домик на берегу реки, ни железная дорога внизу под откосом — ничто из всего этого не имело до сих пор существования. Только невнимательные свидетели могут спутать эти построения с искаженными временем и расстоянием разрозненными обрывками, к которым они якобы привязаны. Ему-то известно, что их блеск, их «неизменные целостность и плотность» принадлежат лишь новому миру, на этот раз обретенному навсегда. Этот «Снег минувших дней» не растает при первом солнечном луче.