Ален Роб-Грийе – Романески (страница 184)

Такое отражение, которое мы находим у Понжа, не лишено, разумеется, цели и смысла. Это непрерывное движение — как бы маятника — между человеком и его природными двойниками является движением активного сознания, которое хочет понять себя и преобразить себя. На страницах этих утонченных книг любой камешек, любой фрагмент дерева преподает человеку урок, выражает человека и одновременно судит его, заставляет его сделать шаг вперед. Таким образом, созерцая мир, человек непрерывно учится жизни, счастью, мудрости и смерти.

Итак, нам предлагают здесь окончательное и озаренное улыбкой примирение. Мы снова встретились с гуманистическим утверждением: мир — это человек. Но какая цена за это заплачена! Если мы оставим нравственный аспект — усовершенствование, то позиция на стороне вещей оказывается для нас теперь бесполезной. А если мы, допустим, предпочитаем мудрости свободу, мы вынуждены разбить все эти зеркала, искусно расставленные Франсисом Понжем, и тогда найдем за ними жесткие, сухие, совершенно целехонькие предметы, такие же чужие, как и раньше.

Франсуа Мориак, в свое время прочитавший (как он говорит, по совету Жана Полана) «Ящик» Франсиса Понжа, видимо, плохо помнил этот текст, когда назвал описание предметов, к которому я призываю в своих статьях, техникой «Ящика». Или, может быть, я не сумел хорошо выразить свою мысль.

Описывать вещи — значит намеренно занять место вне их, перед ними. Теперь не нужно присваивать их или что-то переносить на них. С самого начала они рассматриваются как не-человек, все время остаются вне досягаемости, а в конце не вступают в природный союз и не используются страданием. Ограничиться описанием означает, конечно, отвергнуть все иные подходы к предмету: сочувствие — как нереалистичное, трагедию — как отчуждающую, понимание — как принадлежащее исключительно к области науки.

Последняя точка зрения, безусловно, важна. Наука — единственный честный способ, которым располагает человек, чтобы извлечь пользу из окружающего мира. Но это — материальная польза; какой бы бескорыстной ни была наука, ее оправдание заключается только в возникающих рано или поздно утилитарных технологиях. У литературы же другие цели. Зато одна лишь наука может претендовать на то, что знает, каковы вещи внутри. Внутренний мир камня, дерева или устрицы, который предлагает нашему вниманию Франсис Понж, естественно, смеется над наукой (и даже больше, чем, по-видимому, полагает Сартр); этот мир — отнюдь не то, что имеется в вещах, а то, что человек способен вложить в них из собственной психики. Понаблюдав более или менее пристально за тем, как ведут себя различные предметы, Понж, которому все увиденное приводит на ум аналогии с человеком, принимается говорить о человеке, всегда только о человеке, небрежно опираясь при этом на вещи. Для него не важно, что устрица не «ест» землю или что функция хлорофилла состоит в поглощении, а не в «выдыхании» углекислого газа; его взгляд так же поверхностен, как и его воспоминания из области естественной истории. Важна только истина чувства, выраженного на уровне этих образов, — человеческого чувства, само собой разумеется, и человеческой природы, которая является природой всех вещей!

Напротив, минералогия, ботаника или зоология занимаются познанием текстур (как внутренних, так и внешних), их организации, их функционирования и их генезиса. Однако вне своей сферы эти науки тоже не служат ничему другому, кроме абстрактного обогащения нашего интеллекта. Мир вокруг нас вновь становится гладкой поверхностью без смысла, без души, без ценностей, и нам снова не за что ухватиться. Как рабочий, отложивший в сторону уже ненужный молоток, мы опять оказываемся перед вещами.

Итак, описание предстоящей нашему взгляду поверхности сводится к воссозданию этого внешнего бытия (extériorité) и этой независимости. Вероятно, я не сумею сказать «о» коробке от моей чернильницы больше, чем если бы говорил «с» ней; когда я пишу, что это параллелепипед, я не претендую на то, чтобы выявить какую-то ее сущность; еще — меньше мне хотелось бы вручить ее читателю, дабы его воображение завладело ею и разукрасило ее, — я предпочел бы как раз помешать ему сделать это.

Наиболее распространенные упреки по поводу таких геометрических сведений — «это ничего не говорит уму», «фотография или чертеж с числовыми пометками дали бы лучшее представление о форме» — кажутся мне удивительными: как же я сам не подумал об этом прежде всего? Но речь тут идет совсем о другом. Цель фотографии или рисунка — только воспроизвести предмет, и они тем удачнее, чем многочисленнее толкования (и даже ошибки), к которым они могут дать повод, не уступая в этом своей модели. Формальное же описание — это, напротив, прежде всего ограничение. Когда сказано: «параллелепипед», понятно, что этим не достигается никакая потусторонность — и в то же время пресекается любая возможность поисков таковой.

Отметить дистанцию между предметом и мной, собственные дистанции предмета (его внешние дистанции, то есть его измерения) и дистанции между предметами, при этом настаивая на факте, что это только дистанции (а не разрывы), значит констатировать, что вещи — тут и что они — не что другое, как вещи, каждая из которых ограничена собой. Проблемы выбора между счастливым согласием и несчастной солидарностью больше не существует. Отныне всякое сообщничество отвергнуто.

Итак, прежде всего — отказ от аналогического словаря и от традиционного гуманизма, а также от идеи трагедии и от любой другой идеи, ведущей к вере в глубинную — и высшую — природу человека или вещей (и обоих вместе); наконец, отказ от какого бы то ни было предустановленного порядка.

В этой перспективе главным из внешних чувств тотчас предстает зрение, взгляд, в особенности взгляд, сосредоточенный на контурах (в большей степени, чем на цветах, яркости или прозрачности). В самом деле, именно зрительное описание легче всего фиксирует дистанции: взгляд — если он хочет остаться просто взглядом — оставляет каждый предмет на его месте.

Однако и здесь есть своя опасность. Останавливаясь неожиданно на какой-то подробности, взгляд изолирует, изымает ее, хочет вынести ее на передний план, убеждается в своей неудаче, упорствует — и не в силах ни совсем вынуть деталь из целого, ни вернуть на место. Тут уже недалеко до отношений «абсурда». Или же созерцание становится настолько пристальным, что все начинает колебаться, шевелиться, расплываться — и начинается «гипноз», а там и «тошнота».

Всё же эти опасности — из разряда наименьших, и сам Сартр признал омывающую способность зрения. Встревоженный физическим контактом, нечистым осязательным ощущением, Рокантен опускает взгляд на свою ладонь: «Камешек был плоским, сухим с одной стороны, влажным и грязным с другой. Я держал его за края, растопырив пальцы, чтобы не запачкаться», — и уже не понимает, что же его взволновало. То же самое — немного позже, когда он входит в свою комнату: «Я внезапно остановился: я ощутил в ладони холодный предмет, приковавший мое внимание, потому что в нем угадывалась личность. Я взглянул, что у меня в руке: оказывается, я просто взялся за дверную щеколду». Затем Рокантен предъявляет претензии краскам, и взгляду больше не удается его очищающее действие: «Черный пень не проходил, он застрял в моих глазах, как чересчур большой кусок застревает в глотке. Я не мог ни принять его, ни от него отказаться». Раньше уже упоминались подтяжки с их «цветом мальвы» и «двусмысленно прозрачный» стакан.

Нам приходится пользоваться подручными средствами. Взгляд как-никак остается нашим лучшим орудием, особенно если ограничивается одними линиями. Что до его «субъективности» (главный аргумент возражающих), то разве она убавляет хоть сколько-нибудь его ценность? Ясно, что в любом случае речь может идти лишь о таком окружающем мире, которому придает ориентацию моя точка зрения; никакого другого мира я никогда не узнаю.

Относительная субъективность моего взгляда служит мне как раз для определения моего положения в мире. Но я не хочу сам способствовать тому, чтобы это положение превратилось в порабощение.

Пусть Рокантен думает, что «зрение — это отвлеченное изобретение, очищенная и упрощенная идея, человеческая идея», — тем не менее оно остается наиболее эффективной связью между миром и мной.

Ибо важна здесь именно эффективность. Измерять (без тщетных сожалений, без ненависти, без отчаяния) дистанции между тем, что разделено, — вот что должно позволить идентифицировать то, что не разделено, то, что едино. Ибо неверно, что все двойственно, — неверно или по меньшей мере временно. Временно в отношении человека — на это мы надеемся. Неверно — уже сейчас — в отношении вещей: как только они очищены от всего наносного, они отсылают нас лишь к самим себе — и нет никакого разлома, куда мы могли бы проскользнуть, нет ни малейшей дрожи.

Остается вопрос: можно ли вырваться из пут трагедии? Сегодня ее царство простирается на все мои чувства и мысли; я, сверху донизу, — ее жертва. Пусть мое тело радуется жизни, мое сердце довольно, все равно мое сознание продолжает быть несчастным. Я утверждаю, что это несчастье ограничено в пространстве и во времени, как и любое несчастье, как любая вещь в этом мире. Я утверждаю, что однажды человек освободится от него. Но у меня нет никакого доказательства, что так будет, — я тоже заключаю пари. «Человек — больное животное», — писал Унамуно в своей книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»; пари состоит в том, чтобы думать, что человека можно вылечить, а потому нелепо его погружать еще глубже в его недуг. Терять мне нечего. Во всяком случае, это пари — единственно разумное.