Ален Роб-Грийе – Романески (страница 140)

Первое же расположенное справа от крыльца окно на первом этаже широко распахнуто, и зритель видит, что это столовая, заставленная мебелью эпохи построения замка, и все детали как меблировки, так и вообще всего, что происходит в этом зале, прекрасно различимы благодаря яркому свету, заливающему комнату от края до края и льющемуся извне, то есть с улицы. Дюжина сотрапезников, мужчин и женщин, расположилась вокруг большого круглого стола так, что мужчины и женщины чередуются, стол накрыт белой узорчатой скатертью и уставлен роскошными яствами для трапезы, вероятно, полуденного завтрака. Все участники пира одеты в строгие, скромные костюмы, разнообразие которых нисколько не мешает опознать в них одеяния конца XX века, за одним-единственным исключением: молодой женщины, сидящей прямо напротив раскрытого настежь окна, из которого открывается вид на виноградники, поросшие лесом холмы, на подернутую дымкой весеннюю природу. Она неподвижна, а взгляд ее больших миндалевидных глаз — взгляд отсутствующий или чуть грустный — устремлен вверх, к серому небу. По какой-то непонятной, необъяснимой причине она одета в платье из тяжелого бархата, в котором всякий, увидевший его, без труда опознает средневековый наряд; ткань, такого же цвета, как и радужная оболочка вокруг зрачков ее глаз, только, пожалуй, чуть более мягкого, светлого оттенка, ниспадает величественными складками; голову девушки венчает замысловатая недолговечная прическа, в изобилии украшенная кружевами, булавками с головками из неограненных драгоценных камней, тусклой золотой плетеной тесьмой, как у тех прекрасных дам, что со смотровых площадок на башнях замка наблюдали за ходом битвы при Кастильоне, — славная, но и оплаченная немалой кровью победа, в которой заставила убраться из Гиени англичан под предводительством лорда Тальбота⁴¹ и положила конец Столетней войне, в то время как там, далеко, турки овладевали Константинополем.

И в этой посетительнице из прошлого (она выглядит анахронизмом по отношению как к самому зданию, так и к его меблировке, а в особенности — к сотрапезникам), а также и в тех, кто ее окружает, человек с наметанным взглядом смог бы, однако, без особого труда опознать многих парижских писателей и художников, чьи лица время от времени появляются в газетах и на экранах телевизоров. Но не ради дебатов на литературные темы они, вероятно, собрались здесь, ибо все их внимание, похоже, сосредоточено на темно-рубиновом, с красновато-коричневым и рыжевато-золотистым отливом, цвете вина, только что поданного им дворецким во фраке, стоящим теперь немного в стороне от стола со слегка наклоненной полупустой бутылкой бордо в правой руке и сжимающим вокруг горлышка белую салфетку, словно бы готовясь вновь налить в бокалы драгоценную влагу и пристально наблюдая за молчаливыми участниками пира, из которых кое-кто уже зажал между двумя пальцами ножку хрустального бокала, чтобы заставить заиграть пурпурную „одежду вина“⁴² при различном освещении.

Спиной к открытому окну стоит мужчина с пышной шевелюрой седеющих кудрявых волос, каковой — судя по его положению, привилегированному и в то же время скромному, отстраненному, — является, должно быть, рассказчиком (что само по себе удивительно при его комплекции, скорее всего чувствительной к холоду); он рассматривает точно такую же бутылку, откупоренную, но еще полную, стоящую перед ним в ожидании своей очереди. Сей персонаж с забавной бородкой, свидетельствующей о его веселом, жизнерадостном нраве, улыбается, прочитав название вина, начертанное крупными прописными буквами над гравюрой, тщательно, в мельчайших подробностях воспроизводящей вид поместья, что раскинулось, пронизанное светом, упорядоченное и аккуратное вокруг его строгого, сурового жилища времен Людовика XIV: „Шато Лавю-Руссель“, за которым следует название продукта, данное по месту производства, выполненное красными, более мелкими буковками. В самом низу картинки значится: „А.Р. Грийе, владелец“. Чтобы заставить знатока вин позабавиться вместе со мной, я поворачиваю тяжелый цилиндр из зеленого стекла этой стороной к одному из спутников, сопровождающих меня в путешествии, П.Р., выдающемуся специалисту по XVIII веку, особенно в области погружения в различные пучины и бездны^П12 (при наличии переворачивающихся мостов или при отсутствии оных), что сидит почти на противоположном конце стола, справа от меня. Сделав это движение, я замечаю на другой стороне бутылки, так сказать, на „спине“, второй белый прямоугольник меньшего размера, на котором рисунок выполнен в черном цвете, и запечатлена на нем схематичная карта виноградников, разбитых на косогорах, на правых, то есть на южных берегах Гаронны, Дордони и Жиронды.

Мы пьем вино, но маленькими глоточками, подолгу удерживая благодатную влагу во рту, с чувством, с толком, с расстановкой, сосредоточенно и серьезно, очарованные благородством окружающей обстановки и строгостью этикета всей церемонии. Вновь повернув бутылку этикеткой к себе, я еще раз медленно, странно медленно из-за отдаленности, опять проникаю в этот мир, наполненный сиянием ослепительного солнца, жужжанием насекомых, головокружительными ароматами, слишком сильными и потому пьянящими; я опять попадаю на полосу недавно обработанной земли между двумя рядами состарившихся виноградных лоз, откуда торчат многочисленные нежные зеленые побеги, которые вскоре уже будут нести на себе гроздья следующего урожая; я вновь иду к двойной лестнице с пятнами лишайника на ступенях, к широкому крыльцу с массивной, тяжеловесной балюстрадой и к четырем старинным, сооруженным в незапамятные времена белокаменным колоннам, стоящим у входа в сей храм, изобилующий многочисленными залами и покоями, где можно предаваться восторгу опьянения, тайных наслаждений и вожделения.

Девушка, сейчас совсем юная на вид, погрузилась в мечты. Она немного скучает или тоскует. Создается впечатление, что у нее, сидящей на диване цвета морской волны, неясная, смутная греза ни о чем, греза беспредметная постепенно образует в голове провал, пустоту, и эта пустота медленно затягивает, всасывает в себя ее оцепеневшее, онемевшее тело. Девушка смотрит прямо перед собой, на стоящий на стеклянном столике флакон с драгоценной жидкостью. Из-за тусклого света, из-за недостаточного освещения в эти предвечерние послеполуденные часы изображение перевернутого флакона на стеклянной поверхности столика — то есть отражение того же флакона, но только в перевернутом виде — кажется гораздо более четким и блестящим, чем сам отраженный предмет, как будто настоящий флакон утратил свою реальность, свое присутствие в пользу собственного отражения, находящегося на гладкой горизонтальной поверхности, за зеркалом, превратившимся в жидкую гладь.

Внезапно ее словно озаряет шаловливая, совсем детская мысль: сейчас она возьмет и откроет отраженный флакон. А так как он перевернут вверх дном, стоит горлышком вниз, то, как только она вытащит черную пробку (которую из-за ее формы, стилизованного цветка нарцисса, можно было бы принять за обратное отражение изделия из хрусталя, но только в виде фотографического негатива), духи Преисподней польются и наполнят своим ароматом все отражение зеленой гостиной.

Она протягивает руку и видит, как в воде отражается движение ее собственной руки, тонкой, нервной, чуть расслабленной; вот рука, похоже, останавливается, замирает в сомнении на краю пропасти. Но вскоре тонкие длинные пальцы, действующие под влиянием слишком сильного искушения, сами собой отвинчивают черный лакированный колпачок. Внезапно до ее слуха доносится журчание ручья. Охваченная тревогой, девушка вскидывает голову, прислушивается. Уж не оставила ли она открытым кран, после того как приняла ванну? Прямо перед ней стена гостиной вдруг утрачивает четкие очертания, затуманивается. Там что-то движется, словно от дуновения горячего ветра. Она неторопливо поднимается с дивана и приближается к стене, чтобы прикоснуться к внушающему подозрения месту.

Но вместо обоев с изображением изящных, даже несколько вычурных побегов дальневосточного бамбука ее руки натыкаются на по-настоящему жесткие и крепкие стебли растений, которые она и раздвигает без особого труда. По другую сторону бывшей стены, около шалаша, используемого для засады, на берегу рукава заболоченной реки, совершенно неподвижно застыл охотник. Его лицо отливает бронзой, а взгляд его голубых глаз устремлен в том направлении, где вот-вот должна появиться дичь, идущая на водопой на закате дня. Указательный палец охотника уже лежит на спусковом крючке тяжелого ружья, чье дуло пока еще опущено и смотрит в землю.

Но вместо пантеры, которую он подстерегал, охотник видит молодую женщину в светлом легком платье; вид у девушки такой, будто она только что проснулась или вышла из роскошной и невероятной здесь, в этих условиях, ванной комнаты. Внезапно появившись в зарослях бамбука, она стоит и спокойно смотрит на него. Глаза у нее прозрачные и зеленоватые, цвета воды. Легкая ткань ее трепещущего одеяния, похожего на ночную рубашку, приобретает там, среди шелестящих под ветром узких вытянутых листьев точно такой же бледно-зеленоватый оттенок. Пожалуй, можно даже опасаться, как бы это видение не превратилось вновь в лесную лиану, которой она и была прежде.