Ален Роб-Грийе – Романески (страница 141)
Одновременно мужчина вдруг осознает, что его обволакивает причудливый, неведомый аромат, свежий, новый, тоже как бы „зеленый“, сильный, но нестойкий, летучий, словно запах незнакомого цветка, внезапно раскрывшегося на опушке леса. Дуло ружья, инстинктивно наполовину поднятое, медленно опускается. Отлитое из бронзы лицо смягчается, и губы трогает первый намек на улыбку.
Мужчина щурит глаза, потерянно вглядываясь в сине-зеленоватые глубины зеркала, расположенного прямо перед ним, над полкой из светлого мрамора в ванной комнате. На полке стоит флакон с драгоценной жидкостью, который она оставила как одновременно материальный и нематериальный знак своего присутствия, недавнего и скорого, покинув его, как она время от времени поступает по своему обыкновению, вдруг и непредвиденно, чтобы вернуться на свой остров, зеленый и таинственный, к плотоядным цветам с хищными венчиками, жестоким птицам и величественным, возбуждающим пантерам, при виде которых хмель ударяет в голову.
Итак, уж не находился ли этот остров в Эдеме? Быть может, то был один из островов архипелага Фиджи? Если только это не Прален на Сейшелах, где растет бесстыдная кокосовая сейшельская пальма, которая, кстати, не относится к роду собственно
Мы с Катрин отправились открывать для себя эти легендарные плоды в компании с Анатолем Доманом, самым благородным из друзей (однако почему-то в качестве продюсера избравшего своей эмблемой ночную хищную птицу), который предложил нам тогда именно там сделать первую прикидку на местности для моего экваториального призрачного фильма, вскоре осужденного, подобно „Летучему Голландцу“, чью переработанную, преобразованную и сфальсифицированную историю он и воплощает, на постоянные странствия-блуждания: сначала действие переместилось поближе к Макао, крохотной колонии, являющейся настоящим анахронизмом, затерянной между весьма реальной могилой Эдуара Маннере и воображаемым кенотафом, посвященным Камоэнсу, между памятниками, ныне лежащими в развалинах, как и вся концессия, где каждую ночь в блистающих огнями, гигантских, расположенных друг над другом и находящихся в вопиющем противоречии со всей окружающей кладбищенской обстановкой игорных домах, словно прямиком импортированных из Невады, проходят, просыпаются, пролетают миллионы долларов, тех самых, о которых мечтал на Голубой Вилле сэр Ральф43, с апатичной полусонной улыбкой, столь свойственной для выражения устаревшей, вышедшей из моды лузитанской любезности. Затем действие фильма чуть позже было перенесено в Кохинхину, где человек, едва выбравшись из ила и тины черных мангровых зарослей, из переплетения мутных рек, что быстро несут в своих водах бесчисленные останки людей, растений и животных, из сетей расположенных в шахматном порядке, залитых водой рисовых чек, на которых трудятся голые ребятишки, восседающие на непропорционально огромных апатичных буйволах, движущихся медленно, словно во сне, немедля подвергается атаке бурного потока велорикш и мини-мотоциклов с колясками, битком набитых девушками-подростками в коротких, шелковистых, плотно облегающих маленькие тела платьицах, с розовыми зонтиками, возносящимися над их черными, цвета воронова крыла головами, похожими на купола парашютов; а в это время на широких тротуарах, полностью устланных циновками, обозначающими теоретические границы помещений крохотных, предназначенных будто бы не для людей, а для кукол ресторанчиков или скобяных лавчонок, перемещающихся с ярмарки на ярмарку, группки маленьких смешливых девочек занимаются тем, что под предлогом продажи заезжим туристам блоков сигарет с опиумным маком или возбуждающей чувственность жвачки предлагают с обольстительными улыбочками и подмигиванием легковерному и пресыщенному путешественнику свои прелести малолетних шлюшек. Затем я перенес его к Тонкину, к Северу, поближе к китайской границе, открытой для любой незаконной торговли, перемещения людей и грузов и всяческих темных делишек, на берега гигантского и как будто бы бескрайнего Тонкинского залива, того самого, что превозносил мой дед Каню давным-давно, говоря, что это одно из чудес света, залива, где тысячи и тысячи скалистых островов с грозным видом выступают из воды, образуя декорации, достойные оперного театра; если приблизиться к этим островкам, то обнаружишь, что они сплошь покрыты пышной, роскошной тропической растительностью, цепляющейся за любые выступы на крутых, почти отвесных склонах, и буквально изрешечены очень подозрительными гротами (служащими кому-то то ли местами для засад, то ли тайниками, то ли ориентирами), и эти островки словно призраки внезапно появляются один за другим из благоприятного для них тумана, соединяясь в длинные, подвижные, колеблющиеся цепочки, сквозь которые проходят старомодные джонки с полуразвалившимися надстройками, с ребристыми, напоминающими веера парусами, черноватыми, серо-зелеными или ржаво-красноватыми, вдобавок ко всему еще и расцвеченными пестрыми заплатками и зияющими дырами, украшенными развевающимися по ветру лохмотьями, как у кораблей-призраков; в до отказа забитых трюмах эти суденышки везут в Хайфон и в район Красной реки драгоценные шелка, поддельные алкогольные напитки, оружие, смертоносные наркотики, скованных цепями юных пленниц (предпочтительно блондинок или рыжих), которые будут выставлены как товар на помостах и пойдут с молотка на подпольных рынках, снабжающих нежной белой плотью злачные места и дворцы для извращенных плотских утех Гонконга и Сингапура (как о том уже рассказывалось в „Доме свиданий“). Наконец, действие фильма было перенесено в Камбоджу, где гигантские четырехликие Будды с деланным равнодушием на застывших в ожидании, поражающих какой-то своей тревожной кротостью лицах следят якобы незрячими, лишенными век глазами за усеянными минами тропинками, которые в разных направлениях пересекают лес, где растут головокружительно высокие деревья, с цепкими и гибкими, словно щупальца у спрута, ветвями и лианами. Но вот уже действие нашего фильма, над которым словно тяготеет проклятие, не позволяющее ему остановиться в вечном движении и найти место для отдыха, теперь переносится на Гидру, между Кикладами и Пелопоннесом, а затем, быть может, будет опять перенесено на мусульманский остров Ламу, около той части побережья Африки, где воды кишат кровяными двуустками и население страдает от бильгарциоза, той части, что отделяет богатую Кению от разоренного Сомали.
Картину, чья поразительная четкость пришла мне на память в предыдущей главке, прежде чем я отклонился в сторону, я видел на Сейшелах довольно давно (всего лишь пять лет тому назад, но смерть косит быстро в соответствии с законами рынка), в те уже далекие времена, когда авторское кино еще не отвергалось и не отбрасывалось в сторону столь точно и определенно, как сейчас. Анатоль Доман, щедрый, великодушный и преуспевающий, как всегда, все устроил наилучшим образом. Один из профессиональных сопровождающих для туристов, из числа его друзей, прекрасный знаток этого волшебного, чарующего архипелага, повсюду снял и зарезервировал для нас самые лучшие и наиболее удобно расположенные бунгало, а также нанял суденышки с экипажами, чтобы переезжать с острова на остров.
Одна из этих крупных местных лодок, предназначенная для рыбной ловли в открытом море, слишком большого водоизмещения, чтобы вплотную подойти к желанному берегу, в тот день встала на якорь за полосой рифов. Мы вчетвером высаживаемся на сушу (молоденькая подружка Домана, Эффа, присоединилась к нашей компании накануне), но не все вместе, а поодиночке (из-за крайне малых размеров плоскодонки), с которой более или менее ловко управляется юнга-гребец, предпочитающий брать на борт только одного пассажира. Эти короткие переходы от крупной лодки к берегу происходят скорее плохо, чем хорошо, из-за того, что приходится преодолевать причудливо изогнутую гряду скал и подводных камней, чуть выступающих там и сям из воды между отмелями. Когда же очередь дошла до Катрин, утлый, неустойчивый челн перевернулся среди камней и бурунов, выбросив мою маленькую девочку в водовороты — к счастью — теплых вод и на небольшой глубине.
Бухта, где мы высадились, со всеми окружающими ее высокими скалами и золотистым песком, просто очаровательна. По глубокой расселине, прорезающей гору, в бухту сбегает, прыгая с уступа на уступ и образуя каскад, ручеек, извивающийся среди групп тесно растущих банановых деревьев. Наши пострадавшие при кораблекрушении друзья сохнут на солнышке, со смехом вспоминая свои злоключения. Но у нас нет ни малейшего желания вновь приниматься за столь опасные упражнения, чтобы вернуться на большое судно, тем более что волны, похоже, выросли вдвое и с удвоенной силой обрушиваются на скалы. Высокий негр, спустившийся к нам из своей почти неприметной хижины, спрятавшейся среди гранитных глыб и кокосовых пальм с изящно изогнутыми стволами, сообщает нам, что через прибрежный лес есть тропинка, вполне пригодная для ходьбы, хотя и идет она по гребню крутого склона, изобилующего провалами и трещинами, а кое-где проходит и под угрожающе нависающими каменными выступами. Через часок, уверяет негр, мы будем в деревне. Не приняв во внимание прекрасно развитую мускулатуру парня, по внешнему виду смахивающего на чемпиона по баскетболу, и не отдавая себе отчета в том, что его представления о дальности расстояний должны существенно отличаться от наших, мы приглашаем его в свою компанию в качестве проводника и, преисполнившись веселого задора, отправляемся на прогулку, которая обещает быть просто великолепной; мы карабкаемся по кручам и спускаемся по склонам следом за нашим проводником, насколько это в наших силах. Но часа через полтора этого изнурительного марш-броска по пересеченной местности, несмотря на красоты окружающего нас пейзажа, мы робко осведомляемся, скоро ли прибудем на место? „Да через часок, не больше“, — жизнерадостно заверяет наш шерп, удлиняя и убыстряя шаги. И вдруг начинается дождь, неожиданно, так сказать, без предупреждения, один из тех тропических дождей, что так похожи на киношные ливни (когда на съемках применяют брандспойты, изрыгающие мощные струи воды), но в отличие от них гораздо более продолжительны. Через несколько мгновений наша и без того не слишком хорошая и безопасная тропинка превращается в бурный поток красной грязи, скользкой и липкой, в которой мы вымазываемся по пояс, в то время как хляби небесные, разверзшиеся у нас над головами, продолжают изливаться на нас либо непосредственно, либо через кроны деревьев.