Ален Роб-Грийе – Романески (страница 142)

Анатоль, взявшийся пересказывать мне в деталях негритянско-эротические фантазмы своей подружки (Эффа испугалась за свое здоровье из-за недавно перенесенного гриппа, привезенного из Франции, и, как только на землю упали первые капли дождя, убежала вперед вместе с темнокожим атлетом), продолжает вести свои психоаналитические речи с тем же веселым спокойствием, с той же природной беспечностью, с какой он мог бы болтать, если бы мы шли по Елисейским полям в прекрасную погоду после хорошего обеда. Так как мы с ним не можем идти рядом среди искривленных стволов, густого кустарника, глубоких луж и осыпающихся камней, он через каждые десять секунд обращает ко мне (на самом деле даже чаще, как только ему позволяет это сделать относительная устойчивость земли под ногами) свою раскрасневшуюся от воздействия солнечных лучей улыбчивую физиономию, с которой потоком стекает водяная пелена, чего он, кажется, даже не замечает. Так как ему с давних пор известно, что скучное и нудное кредо „папа — мама — пенис“ не вызывает у меня ничего, кроме смеха, и так как он сам делает вид, что относится к этому символу веры очень серьезно, он был бы страшно раздосадован, если бы ему пришлось подсократить свой назидательный рассказ, избавив меня хотя бы от самых незначительных подробностей и откровенных деталей.

И я внезапно, без какой-либо видимой и объяснимой причины начинаю испытывать к моему старому собрату и сотоварищу по оружию бурный прилив дружеских чувств. И всякий раз, когда вся эта смехотворная сцена вновь всплывает из глубин моей памяти, я вновь оказываюсь во власти того горячего чувства сообщничества, содружества, братства, сродни тем ощущениям счастья от полнейшего согласия, от прекрасной гармонии, какие я гораздо чаще испытываю при соприкосновении с хрупкими, недолговечными красотами сельской местности — при виде рыжеватых листьев на дне прудика в лесной чаще, очертаний ярко-желтого пятна лишайника на старой стене под лучами заходящего солнца, полупрозрачных ледяных сталагмитов, созданных судорожными, неравномерными струями источника, который покрывает грязью едва выступающие над поверхностью воды камни и растения; при виде отражения предвечернего неба на глади начинающих замерзать водоемов, исчерченного черными линиями отраженных голых ветвей, — чем при общении с людьми, процессе более сложном, неоднозначном, даже двусмысленном, гораздо менее непосредственном и прямом.

В конце концов нам пришлось идти по тропе добрых три часа, прежде чем мы добрались до бухты с песчаным берегом, в глубине которой под сенью манговых и хлебных деревьев, а также разнообразных пальм прячутся отдельные домики, составляющие в целом нашу гостиницу. Дождь кончился столь же внезапно, как и начался. Стадо коров, озаренное лучами заходящего солнца, бредет вдоль берега, чтобы вернуться в хлев. Пастух изо всех сил старается заставить коров идти не по влажному песку, а по соленой воде, чтобы она продезинфицировала им копыта.

Этой ночью, быть может из-за усталости, мне приснилось, что я заточен в какую-то камеру или келью бесплотной, нематериальной, неземной белизны, из которой я пытаюсь при помощи хитрости выбраться, рисуя подобие выхода на несуществующей стене. Но мне ничего не удавалось нарисовать, кроме каких-то каракулей и загогулин, похожих на переплетенные лианы, вместо прямых линий, так что пройти в этот проход было невозможно. За обедом, как я припоминаю, мы говорили о последних полотнах, вышедших из-под кисти Джексона Поллока, незадолго до его безвременной кончины.

Я завидую совершенству, ясности и четкости линий, прочерченных пауком-крестовиком^П13, обитателем наших садов. Какая это отрада для глаз — обнаружить ранним утром среди беспорядочного нагромождения хризантем, повалившихся во все стороны под порывами ветра и под потоками осеннего ливня, спокойную упорядоченность его только что сплетенной паутины, с расходящимися из центра, как у звезды, лучами, соединенными в множество расположенных концентрическими кругами многоугольников идеально прямыми и безупречно параллельными отрезками нитей, становящихся все более и более короткими по мере приближения к центру, где поджидает жертву золотистый художник, с полным правом ощущая удовлетворение от тяжких ночных трудов, завершившихся созданием сего шедевра. А вокруг него сверкают аккуратно развешанные на нитях паутины бесчисленные бриллианты чистой утренней росы, под тяжестью которых тонкие нити чуть-чуть прогибаются, и вся конструкция начинает напоминать кружево гирлянд горящих лампочек, озаряющих иллюминированную эскадру.

Но я прихожу в бешенство и впадаю в отчаяние, я барахтаюсь в пустоте, я бьюсь об нее головой и покрываю невероятными красками невидимые стены, все тесней обступающие меня со всех сторон. Я заперт, заключен в этой комнате, я уверен, и я это уже повторял сотни раз: заперт, заключен. Вокруг меня возвышаются стеклянные стены: там и здесь, передо мной, с боков и сзади. Я — заключенный, пленник. Хризантемы, осенние золотые шары, поздние флоксы, последние розы — все эти цветы находятся по другую сторону, в мирном и тихом саду паука-крестовика.

Я заперт в некоем подобии пустого абстрактного куба, образующего как бы взрывоопасное, пустое, отсутствующее пространство в непрерывности цепи естественных действий и явлений, в ряду естественного хода вещей. И если я хочу поймать объедки, окурки, кусочки арахиса, хлебные крошки и прочие мелкие отбросы, что мне смеха ради кидают, мне надо поспешно плести сеть на невидимой и неосязаемой стене, разделяющей на два несоизмеримых мира все, что находится снаружи и внутри моей камеры. И я, само собой, подозреваю, что этот мир — мой мир — не существует, что он есть всего лишь черная дыра посреди яркого и веселого созвездия огней, озаряющих эскадру.

Перестань! Не надо оправданий! Не надо отговорок! Обойдемся без горьких жалоб и сетований! Я должен опять, в который раз, приняться за работу. Вновь побуждаемый к действию иллюзорной эйфорией деятельности, я быстро прочерчиваю наугад вокруг себя линии во всех направлениях; жесты мои торопливы и нервны, но вскоре они утрачивают свою силу и решительность. Я волнуюсь, суечусь, мечусь из стороны в сторону, я лезу из кожи вон, я дохожу до бешенства. Я испытываю то приступы страстной надежды, то отчаяния, то ярости; я прибегаю к хитростям и уловкам. Я наношу удар вправо, я бью влево, опять вправо. Я начинаю все сначала, я повторяю свои действия, я снова и снова упорно делаю одно и то же. Я заупрямился и настаиваю на своем. Я возвращаюсь назад. Затем, внезапно, я опять наношу удар в пустоту прямо перед собой. И тотчас же оборачиваюсь назад, совершив резкий и неожиданный, непредсказуемый поворот. Нет. Ничего. Посреди прозрачного пространства, держащего меня в заточении, есть только крохотное круглое потайное окошечко, без сомнения, насквозь пронизывающее наглухо закрытую, опечатанную или замурованную дверь, окошечко, вероятно, глазок тюремной камеры…

Я хотел бы вновь вернуться к моим тяжким трудам, но тело мое постепенно сковывает паралич. Мне все тяжелее дышать. Наконец, как того и следовало ожидать, я замечаю, что сам себя поймал в ловушку, в неразрывный, запутанный, не имеющий выхода клубок переплетений линий-нитей. Я делаю последнюю попытку освободиться, резко дергаюсь, но напрасно: уже слишком поздно. Я плотно соединен с отсутствующим миром, я впаян в пустоту. Мое тело окончательно застыло, лицо стало неподвижным настолько, что я не могу даже смежить веки, и вот, окаменев в этой неподвижности, я вижу, как огромный черный паук — я — приближается ко мне, чтобы сожрать. Я испускаю беззвучный вопль ужаса…

Я просыпаюсь. Двойные шторы на окнах раздвинуты, откинута и легкая тюлевая занавеска. Едва начинает светать. Дождь и ветер осеннего равноденствия стучат в стекло, там, по другую сторону широкого оконного проема, занимающего почти всю стену напротив моей постели. На белесом фоне рассветного неба переплетенные ветви большого ореха, растущего совсем рядом с домом и полностью лишенного листвы налетевшей бурей, образуют замысловатую сеть подвижных кривых линий, заполоняющую до самых краев всю поверхность картины серыми штрихами, подчеркнутыми отблесками и отсветами. На ветвях нет ни одной птицы, нет матерых волков, нет гигантского черного паука. И многочисленные идеограммы, образованные ветками дерева и соединенные в бесполезную сеть, очевидно, лишены смысла.

Да, кстати, так на чем, собственно, я остановился? Не указывают ли все эти события и факты, затерявшиеся в темном лабиринте моей памяти, на весьма прискорбную тенденцию постепенной утраты личности? Все больше и больше путаются годы, смешиваются страны и края, накладываются друг на друга и искажаются пейзажи: серые волки из леса около деревни Волчий Вой, рассевшиеся на толстых ветвях, черные попугаи с острова Прален, вцепившиеся когтями в кору деревьев, мертвые пеликаны, висящие среди ветвей словно десмоды-вампиры⁴⁴, но только не вниз, а вверх головами на спутанных обрывках лесок рыбаков во Флориде. И откуда взялся этот широкий оконный проем, застекленный, но лишенный как штор, так даже и самой тонкой тюлевой занавески, проем во всю стену, прямо напротив постели? Подобное окно, похоже, может быть только в каком-нибудь номере неизвестного американского мотеля, на одном из верхних этажей, потому что располагается оно на уровне довольно тонких ветвей большого, лишенного листвы ореха. Вся сцена тоже, должно быть, только плод воображения, так как я не знаю, к какому месту и времени отнести эту стандартную окружающую обстановку, подвижную, изменчивую, временную; мне также неизвестно, что я делал в том помещении и как там оказался.