Ален Роб-Грийе – Романески (страница 144)

В глубине пещеры, у расселины, бьет пресноводный родник. В стародавние времена ему, вероятно, тоже приписывали чудодейственные свойства, так как прямо над ним в толще гранита был вытесан кельтский крест. Де Коринт, внезапно необъяснимым образом чувствуя избавление от мучивших его болей и словно поддавшись влиянию каких-то неведомых чар, идет вдоль ручейка, бегущего среди плоских, гладких, обкатанных камней, и не испытывает ни малейшего удивления, когда видит у порога этого таинственного склепа водоем, в котором отражается лунный свет (это место для стирки белья, как и ручей, как и саму расселину, откуда бьет родник, несомненно, затопляют во время прилива морские воды), и рядом с ним — юную прачку, одетую так, как были одеты крестьянки в прошлом веке, но без традиционного головного убора. Девушка стоит на коленях на вогнутой плите, образующей берег водоема; она наклонилась вперед и словно созерцает свое отражение в жидком зеркале.

Де Коринт приближается к молоденькой прачке. Девушка вытягивает вперед правую руку и лениво шевелит ею в прозрачной воде, словно для того, чтобы смешать, перепутать, замутить то, что она там видит (и видела ли она там действительно свое отражение?), затем выпрямляется, оставаясь по-прежнему на коленях, и обращает свое пригожее, приветливое личико к путнику. С обольстительной улыбкой, в соответствии с обычаем, она говорит нежным голоском, говорит неторопливо и мягко:

— Добро пожаловать, прекрасный капитан, приходящий точно в срок в условленное место, в назначенный час. Ты меня узнаешь? Меня называют Миной, или еще Мариной, а порой и Одинокой Моной. Твое же имя — Анри, что почти ничего не значит и вскоре не будет означать вообще ничего.

— А что там на дне, в воде?

— Золотые блестки.

— И ты их хранительница, преданная девственница?

— Я мою их в серебристых лунных лучах.

— Это ведь проклятое золото, я полагаю?

— Золото всегда проклятое, тебе следовало бы это знать. Мое золото — это раскаленный докрасна металл, тот, что жжет душу!

Кельтская дочь Рейна произнесла последние слова гораздо более жестко, твердо, а на ее миловидном личике вдруг появилось суровое, даже свирепое выражение. Одновременно она погрузила левую руку в колдовской водоем и извлекла оттуда какой-то предмет женского туалета из очень тонкой ткани, весь окровавленный. „Все это мне уже знакомо“, — подумал граф Анри, которому, однако, не удавалось отвести взгляд от этого ярко-алого лоскута, пламенеющего словно раскаленная головня, хотя в бледном сиянии ночного светила он должен был бы казаться черным.

Размахивая своим ужасным трофеем и потрясая им перед задумчивым пришельцем так, будто она вознамерилась, словно факелоносец, осветить погруженное во тьму лицо графа, предполагаемая, а возможно, и мнимая весталка спрашивает, продолжая оставаться коленопреклоненной, отчего стан ее изгибается, а грудь приподнимается:

— Заметил ли ты, когда шел сюда, два моих хрустальных полушария?

— Я видел только бесцветный хрустальный шар, лежавший на подстилке из свежих водорослей, словно только-только выброшенных волнами.

— Это я его там положила, чтобы он дал мне заранее знать о твоем приближении. А не наткнулся ли ты на волосы твоей слишком юной любовницы, исчезнувшей при весьма загадочных обстоятельствах?

— Я заметил всего лишь какой-то спуток светлых волос, точно так же отливающих медью, как и волосы моей невесты, погибшей давным-давно в результате несчастного случая в море, во время подводной охоты с острогой.

— Ты должен будешь дать соответствующие объяснения и представить доказательства по этому поводу так же, как, впрочем, и по поводу многих других преступлений, детально описанных в длинном перечне. Поднял ли ты с земли монету, которая послужит платой за проход?

— Я не видел никакой монеты, ни золотой, ни серебряной. Мой фонарь погас.

— Да, знаю! — бросила Мина, и в тот же миг ее без всякой видимой причины начал душить смех; хохотала она долго, звонко и весело, но взрывы смеха прекратились столь же внезапно, как и начались. Отсмеявшись, она, не удостоив собеседника никакими объяснениями, продолжала свои речи: — Не забудь на обратном пути нагнуться и поднять ее. Надеюсь, ты, по крайней мере, нашел время, чтобы разглядеть чернильно-черные перья морского ворона?

— Я видел дохлого баклана, у которого черви еще не съели несколько маховых перьев.

— Выбери из них самое крепкое, когда пойдешь назад. Ты срежешь наискось роговой очин пера и подпишешь именно этой частью свои показания. Сегодня ночью, в двадцать пятом часу, будет полнолуние. Ты помнишь, что точно на это время у нас назначено свидание? Жди меня на ужин.

Да, все это уже известно, как и окровавленный предмет женского туалета, упомянутый во многих главах повествования, однако здесь, сейчас, в ее руке (как давно?) он превратился в небольшой горящий смоляной факел, озаряющий весь грот ярким оранжевым светом, факел, который юная прачка и преподносит погруженному в раздумья графу Анри, чтобы он смог найти дорогу в лабиринте помещений подземной цитадели.

И вот теперь он поднимается вверх по лестницам и коридорам, ведущим в глубь скалы. На сей раз он продвигается вперед уверенно, без колебаний, так, словно факел, который он держит в правой руке перед собой, не только служит ему поводырем, но и властно увлекает за собой. Желеобразные комки, образующие пятна на стенах, под воздействием красноватого пламени начинают сиять, причем к ним возвращается их природный ярко-алый цвет, и сияют они столь ярко, что так и кажется, будто от них пышет жаром, а оттого, что языки пламени пляшут и колеблются, создается впечатление, будто комки эти на глазах у графа оживают, трепещут, дрожат, извиваются, корчатся. Кстати, похоже, как количество, так и размеры этих клейких раскаленных „углей“ значительно увеличились.

А теперь граф Анри замечает на влажном грязном цементном полу, где валяются какие-то мерзкие отбросы, прямо у своего сапога, маленькую монетку, такую новенькую, такую блестящую, словно она только что выскочила из-под пресса. Он наклоняется, чтобы подобрать ее левой рукой, и все его тело изгибается и застывает в очень неудобной позе, потому что смоляной факел нужно непременно держать в строго вертикальном положении. Распрямляясь, быть может, излишне поспешно, он делает какое-то неловкое движение и внезапно ощущает резкую колющую боль, пронизывающую снизу вверх правую ногу и расходящуюся волнами вплоть до коленного и тазобедренного суставов: это пробуждается его старая рана. Подействовала ли на нее таким образом большая влажность подземелья, где он бродит уже так долго, или, скорее, дает о себе знать старческая усталость?

Монетка оказывается немецким пфеннигом, но почему-то отчеканенным из красноватой меди, она твердая, гладко отполированная, тяжелая, хотя — если память мне не изменяет — эту мелкую монету чеканили из легкого алюминия весьма посредственного качества, в самом конце господства Третьего рейха, и пфенниги быстро тускнели. Но де Коринт, сейчас гораздо более озабоченный приступами стреляющей, дергающей боли, терзающими колено и бедро, чем проблемами хронологии, машинально сует монету в карман своего старого военного френча с тремя нашивками, который он носит в качестве домашней одежды. И теперь уже гораздо более осторожно, испытывая недоверие (к своему собственному телу), он опускается на левое колено, чтобы схватить одно из длинных перьев разложившегося баклана.

А теперь на его пути возникает разбитое зеркало, которое возвращается^П14. Несмотря на определенные затруднения из-за нейро-ревматических болей, не дающих забыть о себе, де Коринт все же наклоняется в третий раз и без всякой видимой причины, оправдывающей подобное усилие, подбирает самый крупный осколок из тех, что валяются у него под ногами; осколок этот, грязный, запыленный, с острыми краями, невелик, размером с раскрытую ладонь. Экс-капитан вытирает его о ветхую ткань френча и подносит к лицу, черты которого в неровном и резком свете факела кажутся ему еще более асимметричными, чем обычно: и в самом деле, правая сторона выглядит такой застывшей, такой закостеневшей, что можно подумать, будто она лишена признаков жизни.

У него возникает желание коснуться правой щеки, чтобы иметь возможность судить, не утратило ли его лицо чувствительность, потому что у него есть такое ощущение именно с этой стороны. Но в одной руке он держит факел, а в другой — осколок зеркала и вынужден отказаться от мысли удовлетворить свое вредное и даже опасное желание. У основания шеи он ясно различает две маленькие красные блестящие отметины, совершенно свежие. Правая рука, сжимающая в течение долгого, слишком долгого времени драгоценный факел, сжимающая слишком крепко и находящаяся, без сомнения, в очень неудобном положении, начинает затекать и неметь. Де Коринт резко и нервно отбрасывает в сторону кусок зеркала, сделав его тем самым окончательно непригодным, так как бесчисленные крохотные осколки рассыпаются у его ног. И вот тогда, не думая о том, что он делает, не отдавая себе в том отчета, де Коринт машинально поднимает к шее вновь ставшую свободной левую руку и прикасается к двойному шраму. Взглянув на кончики пальцев, он замечает на них следы свежей крови. Уж не поранил ли он себе руку острым, словно скальпель, краем осколка зеркала, когда неосторожно сжимал его?