Ален Роб-Грийе – Романески (страница 145)
Теперь пришел черед снова появиться на сцене хрустальному шаруП15. Если приглядеться к нему повнимательнее, то увидишь, что состоит он из двух отдельных и четко различимых полусфер, разделенных идущей „по экватору“ линией, похожей на соединительный паз, то есть создается впечатление, будто его можно открыть. Но не инстинктивный ли ужас мешает посягнуть на его целостность? Спазмы невралгического характера в раненой ноге не позволяют де Коринту поднять с земли столь объемный, столь крупный предмет, ведь подобные действия трудно совершить одной рукой?
В глубине стеклянного шара появляется нежное личико Мины с черными волосами настоящей дикарки, с огромными темными глазами; изображение это увеличено до естественной, реальной величины благодаря странному и малопонятному эффекту увеличительного стекла. Улыбка девушки по-прежнему ласкова, приветлива и таит в себе неизъяснимое очарование, но между ослепительно белыми, блестящими зубами, обнажившимися в кошачьем оскале приоткрытых сочных губ, довольно обильно сочится кровь, образуя даже не струйку, а сильную струю, стекающую по нижней губе к ямочке на подбородке, струю, в которой медленно скользят вперемешку с пузырьками воздуха крохотные плотные сгустки, напоминая наполовину застывшие слова любви.
„Ничто“, — произнесла она в качестве приветствия. Ничто, эта пена, выпитая из чаши в форме хрустальной полусферы, в форме перевернутой груди девственной сирены, чаши, готовой вот-вот разбиться. Ничто! Не в этом ли слове кроется разгадка совершенно непонятной, невразумительной истории? Но какое место занимают в ней золото, поросший мягкими волосками треугольник, массивный диск или пустой круг? Ничто, небытие. „Золото небытия, — думает де Коринт (и лицо его в свой черед искажается гримасой, долженствующей изображать улыбку), — золото гегелевского кольца, золото существа с дырой в самом центре, золото существа самодостаточного, отсутствующего в себе самом. И одновременно это золото Рейна, проклятое желание властвовать и подчинять себе, и золото крестца и бедер, то есть, иными словами, сексуальное наслаждение (сопровождающее акт созидания, акт зачатия). Нибелунг, подземный сын ночи и тумана, выковал золотое кольцо и отрекся от любви. Идиот Зигфрид сам вырос в кузнице, где он сможет впоследствии вновь сковать воедино разрозненные обломки отцовского меча, но ему так и не удастся разгадать тайну своего рождения. Известно, что Керангоф, родительский дом, на языке кельтов означает „жилище кузнеца“. И ономастический корень „грийе“ тоже связан с огнем семейного очага“. Словно для того, чтобы вернуть к порядку повествования внезапно изнемогшего от усталости графа Анри, его стреляющая боль в правом бедре вновь дает о себе знать.
Но вот, следуя по коридору, он доходит до угла и совершает резкий поворот направо; он видит впереди яркий свет, льющийся из огромного замечательного зала — часто привлекавшего его внимание, — зала, целиком высеченного в скале в какую-то неопределенную эпоху, но, без сомнения, в стародавнюю, если судить по сводчатым потолкам, по скрупулезной и тщательной работе саперов, по гранитному полу, отполированному множеством ног, по столу из украшенного резьбой цельного камня, размерами и формой напоминающему алтарь, — короче говоря, весь этот зал вместе с убранством превосходно подошел бы для тайного убежища какого-нибудь императора-призрака, к примеру, Фридриха Барбароссы, потому что очень легко себе представить, как тот вопрошает замогильным голосом приближающегося к нему бургграфа: „Рыцарь, прекрасные тела исчезли?“ Но в эту минуту еще одна аномалия отвлекает де Коринта от его средневековых реминисценций: зарешеченные двери семи камер открыты, и все семь последних пленниц, которых щадили и не казнили до сего дня по причине их неистощимой сексуальной притягательности и непреходящего очарования, исчезли, так как были, вероятно, похищены пиратами-берберами.
Нет. В величественном скальном храме, открывающемся взору совсем рядом и озаренном светом семи укрепленных на стенах факелов, выставлены напоказ в самых разнообразных, грациозных и бесстыдных позах семь принесенных в жертву идолов в том виде, в каком их застигла смерть в момент казни. В этой мрачной и суровой обстановке, где краски темны и приглушены, бледная обнаженная плоть жертв сияет и блестит в переливающихся и дрожащих бликах пламени. При создании всего ансамбля его творец явно очень пекся о декоративности и зрелищности точь-в-точь как художник, пишущий большое полотно, на котором смешались изящество и жестокость, фантазмы господина Энгра и видения Делакруа.
Семь великолепных фотографий, воспроизведенных в цвете (что само по себе является исключением) на развороте „Глоб“, на следующее утро, дают хорошее представление о разыгравшейся сцене. Снимки, очевидно, были сделаны с натуры. На страницах газеты можно было восторженно созерцать общие виды бойни, снятые под разными углами и с разных точек, а также любоваться крупными планами некоторых жертв, особенно волнующих и трогательных, запечатленных в тот миг, когда они испускали дух в экстазе мученичества. Но ни на одном из снимков не было видно ни художников-палачей, ни их лиц, ни их рук. Без сомнения, сами убийцы и сделали негативы, причем очень профессионально, чтобы продать их газете баснословно дорого, на вес золота.
А на следующей странице, опять-таки в разделе „происшествия“, где излагаются различные местные историйки, эротические или скандальные, помещена коротенькая заметка, повествующая о злоключениях Мишеля Фуко с пройдохой-лифтером из гостиницы „Лем“. Я, кстати, помню это заведение, претендовавшее на роскошь и прекрасно расположенное возле одноименного пляжа неподалеку от прославленной Копакабаны. Здание, построенное незадолго до того, как я его впервые увидел, высилось на авениде Атлантика, тянущейся вдоль берега моря и тогда еще не превращенной в опасную шестиполосную дорогу, как сейчас, постоянно предоставляло убедительные свидетельства того, что строительство велось с огромными нарушениями, так как куски огромных бетонных блоков, трескавшихся и распадавшихся под напором изъеденной ржавчиной металлической арматуры, отваливались от стен и падали с высоты десятого — двенадцатого этажей на террасу кафе на первом этаже. В конце концов, чтобы защитить посетителей, хозяевам пришлось установить на террасе внушительных размеров зонтики, изготовленные из специально закаленной стали, и они часто звенели, издавая звуки, вполне достойные какого-нибудь восточного гонга, в полной гармонии с лысым черепом буддийского бонзы, выставлявшимся напоказ нашим вольнодумцем, грезившим о карательных экспедициях.
Я вспоминаю случай, происшедший на вечеринке в честь первой лекции Ролана Барта в „Коллеж де Франс“. После самой лекции в доме его друга-марокканца был устроен веселый праздник. Там мне представилась редкая возможность видеть Ролана счастливым, расслабленным и спокойным, словно раскрепощенным от сознания того, что он прошел испытание, трудность которого, кстати, сам же и преувеличивал. Гостями на вечеринке были в основном юные ученики Барта, в том числе и несколько девушек, впрочем, их было мало, но находились там и его старые друзья: Женетт, Фуко, Делез и я. После многочисленных возлияний, почувствовав, что атмосфера становится все более вольной, нежной, с привкусом греха и соблазна, я сказал Барту, что мне пора удалиться, учитывая мои ограниченные пристрастия в данной области. Мишель Фуко, никогда не бравший в рот ни капли алкоголя и с годами становившийся все более нетерпимым по отношению к гетеросексуалам, бросает мне довольно громко, причем непререкаемым тоном аятоллы, блюдущего божественные законы: „Я тебе не раз говорил, Ален, что в сексуальном плане ты заблуждаешься, ты всегда заблуждался!“ Разумеется, в его горящих глазах одержимого страстью философа читалась саркастическая насмешка, однако осуждение, даже приговор, прозвучавшие в его словах, были столь явными, что Ролан, живое воплощение терпимости, в особенности в тот вечер, решил взять меня под свое крыло перед лицом моего строгого судьи, обнял за плечи и сказал в мою защиту: „Но все-таки он извращенец“. — „Этого недостаточно!“ — с неистовым жаром отрезал Фуко.
Кроме того факта, что „сексуальное заблуждение“ представляется мне вообще понятием скорее комичным, сама идея „заблуждаться“, „впадать в заблуждение“ мне не представляется неприятной. Заблуждаться, блуждать, отказываться от любой церкви-убежища, будь это так называемое братство SM45, от которого я бегу прочь, или национал-социализм моего детства, классовая борьба или ортодоксальный психоанализ… Но я припоминаю, что в первые разы, когда я входил в залы, где показывали в конце 50-х годов традиционный стриптиз, я был не один: впервые это случилось в Гамбурге, со мной был Мишель Фуко, в то время добровольно, наряду с должностью директора Французского института, взваливший на себя еще и бремя решительного чичероне для прибывавших с просветительской миссией интеллектуалов, а во второй раз на площади Пигаль я был с Роланом Бартом, и это посещение дало ему материал для одного из эссе его „Мифологий“. Немного позже, и с тех пор впредь только в компании с Катрин, я беспрерывно и неустанно рыскал по свету в поисках, чаще всего безрезультатных, интимных садо-эротических зрелищ; от Киото до Фукуоки меня сопровождали и направляли знаменитые японские специалисты в данной области, а от Манхэттена до Франкфурта моим гидом был мой издатель из Нью-Йорка, Барни Россет, знавший наперечет все злачные места двух континентов.