Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 22)

– Ты, типа, Вивиан? – спрашивает она. Когда она произносит мое имя, ее голос разбивается, как зеркало, и это уже сулит неудачу.

– Типа. А ты?

Ей нужно немного подумать.

– Полли, – отвечает она. – Я Полли.

Я пытаюсь подвести ее к дивану в приемной, но за ее спиной Эстебан делает серию все более непристойных жестов, прогоняя меня. Потребуется несколько роскошных процедур для ног, прежде чем я снова попаду в его список хороших девочек.

Поэтому я приглашаю Полли пройти вперед.

– Проходи, – говорю я, набирая код безопасности. Мы входим в офис, пробираемся через лабиринт столов, пока не достигаем одного из самых безжизненных конференц-залов, который используется, чтобы вручить вам салфетку и обсудить ваше выходное пособие. Я сажусь за матово-белый ламинированный стол. Она опускается на стул напротив и занимается заусенцем на большом пальце правой руки. Наконец, она вытаскивает его зубами, и я вижу каплю крови, выступающую бисеринками из разорванной кожи. Прежде чем она успеет изувечить себя еще больше, я начинаю.

– Я так понимаю, ты искала меня, Полли? Сразу скажу, если речь о каком-нибудь шоу, лучше всего написать по электронной почте. А еще лучше отправить пресс-релиз моему редактору. Он занимается такими вопросами. У тебя есть его адрес?

– Нет. – Она смотрит на меня затуманенным взглядом, как будто между ней и остальной частью комнаты натянута стена из ваты. Затем, наконец, оживает одна из ее извилин. – Шоу? Ты имеешь в виду, типа, фильм, или пьеса, или что-то в этом роде? А-аа. Точно. Театр?

– Да, – говорю я. – Театр. Разве ты здесь не за этим?

– Нет, – отвечает она, раскачиваясь взад-вперед на своем стуле. – Вовсе нет. Разве тот парень у входа не объяснил? У меня есть твоя вещь. Я нашла ее как раз перед Днем благодарения. И типа того, я знаю, что должна была вернуть ее тебе раньше, но мне пришлось, типа, съездить домой на некоторое время. – Она бросает взгляд в сторону двери, затем начинает раскачиваться еще сильнее. – У меня были кое-какие проблемы. – Проблемы, которые приходят в зип-пакетах. – Но я снова поступаю в колледж. Типа, у меня только что была встреча с деканом. И пока я здесь, я подумала, что должна найти тебя, но я не знала, как именно. И тогда один мой друг сказал: «Попробуй онлайн», а я такая: «Онлайн – это так долго». Но я ввела твое имя и нашла тебя очень легко, так что вот она я.

От ее мельтешения меня затошнило.

– Молодец. И спасибо тебе. Но что значит «моя вещь»? Я ничего не теряла. – Не считая моей эмоциональной жизни, целостного «я», способности спать всю ночь без таблеток. Но это не те вещи, которые девушка роняет на платформе метро на Второй авеню.

Каким-то смутным, отдаленным образом это, кажется, расстраивает ее.

– Теряла. Я имею в виду, оно твое. Точно. На нем, типа, твое имя.

Я никогда не увлекалась нашитыми вручную этикетками или монограммами.

– Полли, – говорю я, чуть не щелкая пальцами. – Сосредоточься. Просто скажи, пожалуйста, что я, как предполагается, потеряла?

Она лезет в потертую армейскую сумку и достает черный прямоугольник, похожий на пульт для гаражных ворот. У меня никогда не было пульта для гаражных дверей. Или гаража.

– Мне очень жаль, – говорю я. – Но что бы это ни было, это не мое.

И я права. Но, опять же, и она права. Потому что она переворачивает это. И я вижу, что это мини-кассетный магнитофон, такими больше никто не пользуется. Никто, кроме Дэвида Адлера. Это его, конечно. Его материальный артефакт. Полли нажимает кнопку, и появляется крошечная кассета.

– Смотри, тут твое имя, – показывает она. – Вот здесь.

Надпись мелким почерком, витиеватым и почти женским, я могу разобрать только свое имя и дату нашего интервью. Полли, кассета и комната внезапно куда-то уплывают. Она все еще говорит, но ее надтреснутый голос начинает звучать отдаленно, отдаваясь эхом.

Я тянусь за устройством. Протянутая рука ощущается как чья-то чужая, но все равно сжимает пластик.

– Спасибо. Это не мое. Не совсем. Но я знаю, чье оно. Где ты это нашла? – спрашиваю я.

– Возле общежития на Третьей авеню. Того, что возле заведения с фалафелями. Там на улице есть эта штука, разделяющая дорожки, вроде этого треугольника с травой? Я увидела это там. И я взяла его, потому что, типа, не злись, но я подумала, что, может быть, я могла бы его продать. Потом я проверила онлайн, и оно, типа, даже ничего не стоит. Но я подумала, что ты была бы действительно рада получить его обратно. Например, может быть, ты отблагодаришь меня?

– Да, конечно. Спасибо, что занесла это. Я прослежу, чтобы его вернули. – Я бросила диктофон в сумку. А затем, чтобы избавиться от нее, достаю из бумажника двадцать долларов, которые, как раненая птица, порхают к той стороне стола, где сидит Полли. – Купишь на это принадлежности для учебы, – говорю я.

– Ты хоть знаешь, сколько стоят такие принадлежности? – Она сминает купюру и засовывает ее в зияющий карман своего пальто.

– Извини, я отойду на минутку. – Я отворачиваюсь от Полли и достаю свой телефон, затем ищу в журнале вызовов примерный день, сразу после Дня благодарения, когда я звонила Ирине. Я нахожу неизвестный номер – ее, я полагаю – рядом с тем, который, должно быть, принадлежит Левитцу.

Я набираю для нее сообщение: «У меня диктофон Дэвида. Тот, которым он пользовался во время интервью. Студентка нашла его с моим именем на кассете. Могу я вернуть его вам?»

Нажав «отправить», я выдыхаю и поворачиваюсь обратно к Полли.

– Хорошо, все готово. Позволь мне проводить тебя.

Я собираюсь встать, но Полли остается сидеть, словно бледная лань в свете фар.

– Есть еще кое-что. – Она растягивает последнее слово на три пронзительных слога. – Кое-что, что ты должна знать. Я послушала – и мне, типа, очень, очень жаль, прости.

Возможно, мне тоже следует извиниться. Ни один студент не должен слышать моего мнения об авангарде. Но в ее голосе нет ни скуки, ни смущения. В ее голосе слышится испуг. Поэтому я стараюсь говорить как можно более строгим тоном декана.

– Полли, – говорю я, – что ты имеешь в виду? Ты прослушала запись моего интервью, прекрасно. Что такого ты там услышала?

– Нет, – выдыхает она. – Я не могу. Это как… Нет. Тебе действительно стоит просто послушать. – Всю вату сдуло, и Полли смотрит на меня незамутненным взглядом, с неприкрытым страхом. Затем она, спотыкаясь, выходит из комнаты, как стрела, выпущенная из какого-то неисправного лука. Я вижу, как она сворачивает не туда возле производственного отдела, затем она корректирует курс и проносится через редакторские кабинки и выходит за стеклянную дверь, прежде чем я успеваю опомниться и догнать ее.

Я смотрю на диктофон в своей руке. Тупой, инертный. Я пытаюсь убедить себя, что Полли, должно быть, страдает какой-то наркотической паранойей или склонностью студентов к чрезмерному драматизму. Но я не уверена, что верю в это.

Я сажусь обратно в кресло. Нажимаю кнопку воспроизведения. Качество звука ужасное, словно разбивающаяся волна, штормовой ветер. Но я могу различить только звон столового серебра и тихий стук чашек о блюдца. Шум, доносящийся из кондитерской. Затем я слышу дрожащий голос Дэвида Адлера – зернистый, далекий от мира – спрашивающий: «Для начала, как вы стали критиком?» Я прокручиваю пленку еще несколько минут, съеживаясь, когда слышу свой голос – слишком быстрый, слишком высокий – и свой безудержный смех. Я не понимаю, почему запись так сильно напугала Полли. Или напугала ее вообще.

Я перематываю и проигрываю вступительные минуты снова и снова, изучая их так, как раньше изучала сценарии для занятий по актерскому мастерству, разбирая каждый слог, слово и фразу. Ни одно из них не звучит угрожающе. Но что, если на пленке есть что-то еще вокруг слов и за ними, что-то, что не предназначалось для записи? Я слушаю снова. Но плохое качество звука – не говоря уже о вероятных помехах от слишком большого количества музыкальных автоматов – означает, что я ничего не слышу за нашим диалогом. Я останавливаю пленку.

Приглаживая волосы и придавая лицу дружелюбное выражение, я выхожу из конференц-зала и иду по коридору. Я прохожу мимо темной кухоньки, где в микроволновке мрачно вращается чей-то замороженный ужин, затем прохожу через производство и попадаю в редакцию. Я проверяю кабинет Роджера, но он, должно быть, ушел на ранний ланч. Поэтому я снова задумываюсь и направляюсь в небольшой офис, где работает Джесси, музыкальный редактор. Я нахожу его развалившимся в рабочем кресле. Его ноги, обутые в импортные кроссовки японского производства, лежат верхом на клавиатуре, голова прислонена к подписанному постеру хайр-метал-группы восьмидесятых. Он в наушниках, глаза закрыты, лицо пустое. Спит.

Джесси бессовестно воспользовался мной под чертежным столом на рождественской вечеринке два года назад. Или, может быть, я воспользовалась им. В том году был очень странный пунш.

Я прочищаю горло, и когда это не помогает, я обхожу стол и шлепаю его по руке, надеясь, что он сочтет это игривым.

– О, привет! – Он спускает ноги на пол и садится прямо. Он пытается выглядеть непринужденно, однако у него это явно не получается. – Давненько тебя не видел, Вив.

– Я знаю. – Я поджимаю губы в сочувствии. – Прошла целая вечность. Эй, могу я попросить тебя об одолжении?