Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 24)
Луцки достает из кармана маленькую записную книжку на спирали, копию моего собственного репортерского блокнота, и говорит:
– Как, вы сказали, звали того парня? Того, кто брал у вас интервью?
– Дэвид Адлер.
– И сколько, вы сказали, ему было лет?
– Точно не знаю. Думаю, примерно моего возраста. 28–35.
– Были ли у него какие-либо отличительные признаки?
– Типа сильная хромота или шесть пальцев на правой руке или шрамы от удара ножом в детстве?
Она выжидающе кивает.
Я качаю головой.
– Каштановые волосы. Белая кожа. Среднего роста. Среднее телосложение. Все среднее. Темные глаза. Очки.
Луцки отодвигает свой стул и поднимается.
– Я пробью по базе, – говорит она Дестайну, распахивая дверь так, словно она только что задела ее свитер.
– Итак, мисс Пэрри, – говорит Дестайн, когда мы остаемся наедине. – Мертвый мужчина и пропавший без вести. Кажется, вы притягиваете к себе массу неприятностей.
– Похоже, это мой профиль, – говорю я. – Что делает ваша напарница?
– Вводит имя и описание в нашу базу данных. Смотрит, выясняет. Вы сказали, этого парня уволили из какой-то онлайн-компании?
– По-моему, она называется
– Так, может быть, он действительно написал эту программу или, может быть, папа решил изменить свадебные планы дочери?
– Да, это приходило мне в голову. Это он платит частному детективу, но частный детектив показался мне таким парнем, которого нанимают, когда, возможно, не хотят, чтобы пропавший человек был найден.
– Вы умная девочка, когда хотите ею быть, не так ли? – Его улыбка затухает, глаза прищуриваются.
– Меня называли и похуже.
Луцки торопливо возвращается в комнату.
– Я проверила базу, – сообщает она. – На этого парня ничего нет.
– Что значит «ничего»? – спрашиваю я.
– У него нет ни судимостей, ни приводов. В системе есть некий Дэвид Адлер с парой судимостей за фальшивые чеки. Но если этот, – она жестом указывает на диктофон, – не выглядит действительно хорошо для своих пятидесяти восьми, он не наш парень. Все, что я получила, когда ввела предоставленные параметры – куча пустых полей.
– Я и не говорила, что он преступник. Я сказала, что он пропал без вести. А может, и того хуже, в зависимости от того, что означает «трудным путем». Разве вы не могли бы попытаться найти его? Или найти того, кто хотел причинить ему вред?
– Мы не сможем найти его, если он не пропадал. – Она плюхается обратно на стул со злобной гримасой. – А он не пропадал. Не согласно системе.
– Но как это возможно? – Затем я вспоминаю тот первый разговор с Ириной. Как она сказала мне, что полиция прогнала ее до того, как она смогла подать заявление. – Нет, он пропал, – настаиваю я. – Его невеста сказала, что пыталась зарегистрировать его исчезновение, но дежурный полицейский заявил, что она не может, что она не член семьи, и что, когда мужчина такого возраста пропадает, это происходит намеренно, и что, вероятно, он не хотел на ней жениться. Она все еще плакала по этому поводу несколько дней спустя. Чем еще вы здесь занимаетесь, чтобы повеселиться? Толкаете старушек под машины? Кидаетесь камнями в кошек на деревьях?
– Может быть, он и не получит награды за сочувствие, – говорит Дестайн, растопырив пальцы на столе, каждое сухожилие словно заточено острием, – но офицер сказал ей правду. Как я уже говорил, мужчины в таком возрасте просто так не исчезают. Либо они исчезают намеренно…
– Либо они мертвы, – перебиваю я. – Эта запись допускает такую возможность. Разве не стоит изучить этот вопрос?
– Здесь нет никакого дела и нет пропавшего человека, по крайней мере официально, – встревает Луцки. – Тут нечего расследовать.
Меня так и подмывает напомнить ей, что из моих налоговых долларов ей платят зарплату. Но я начинающий критик. На мои налоговые отчисления ей едва хватает на сухие сливки.
– И если он мертв, – продолжает она, – мы чертовски мало что можем сделать, пока какой-нибудь счастливчик не найдет тело. Но не волнуйтесь, – говорит она, улыбаясь так, что видна полоска розовой помады на ее верхних зубах, – тела имеют свойство находиться. И когда это найдется, мы выясним, кто несет за это ответственность. До тех пор Дэниел Адлер – не наша проблема.
– Дэвид, – поправляю я. – Его зовут Дэвид. – Я указываю на диктофон на столе. – Что мне с этим делать?
– Все, что захотите. – Луцки захлопывает блокнот. – Оставьте это себе, выбросьте, используйте как чертову открывашку для бутылок. Тут нет преступления. Это не улика. Мы закончили. – С этими словами она выходит из комнаты.
Дверь захлопывается за ней, как винтовочный выстрел.
Я остаюсь наедине с Дестайном.
– Вежливость, профессионализм и уважение?
– Она хороша в своей работе. – Он поднимается со стула. – Но не так хороша в связях с общественностью. Раз уж вы здесь, почему бы мне не взять заявление о Мендосе. Вы можете подписать его и идти своей дорогой. Не хотите позвонить своей подруге, чтобы она приехала и забрал вас?
Конечно, он помнит Жюстин. Почти любой мужчина помнит ее.
– Сегодня я не планировала падать в обморок, – говорю я. – Так что я могу сама добраться до дома. Кроме того, она на репетиции.
– Актриса, значит? Как и вы, своего рода.
– Не-а, уже много лет не актриса.
– Не в этом смысле. Вы даете прямой ответ, может быть, один раз из десяти. Возможно, мой напарник этого не заметил, но я заметил. Вы притворяетесь.
– Я никогда не притворяюсь. – Я скрещиваю руки на груди. – Это дает мужчинам ложное представление о компетентности.
– Вы умны, забавны, но вы просто продолжаете отпускать шутки, чтобы никто не увидел, что стоит за ними.
– И что же? – спрашиваю я.
– Вы просто потерявшаяся маленькая девочка, – улыбается он все той же хищной улыбкой. – Напуганная.
– И чего же я боюсь? – спрашиваю я. Но без убежденности.
– Это то, что я хотел бы выяснить. – Он нависает надо мной, окутывая меня своей тенью.
Я придаю своему лицу что-то вроде высокомерия и засовываю диктофон обратно в сумку.
– Как сказала ваша напарница, мы закончили. – Но прежде чем я полностью встаю, Дестайн кладет руку мне на плечо, поднимая меня со стула.
– Успокойтесь, мисс Пэрри. Вы сказали, что вам нельзя резко вставать. – Неохотно я позволяю ему помочь мне подняться на ноги. – И все-таки мне не нравится, что вы пойдете домой одна, – говорит он.
– Я живу не очень далеко. Я почти уверена, что справлюсь. Даже если мне придется остановиться, чтобы упасть в обморок.
– Моя смена заканчивается буквально через минуту. Если вам не нужен эскорт, то как насчет выпить?
– Разве об этом ничего нет в уголовном кодексе? Брататься с свидетелями?
– Вы слышали, что сказал мой напарник. Никакого дела. Никакого преступления. – Он смотрит на меня по-птичьи, голубизна его радужек так поразительна на фоне его кожи. – Никаких свидетелей.
Мне не нравится этот взгляд. Или, может быть, нравится слишком сильно.
– Хорошо, – говорю я, – но недалеко. И только если ты платишь.
Он подводит меня к своему столу, где я быстро пишу свои свидетельские показания, затем ведет меня в бар за углом, заплесневелое, унылое заведение, освещенное музыкальным автоматом и рождественскими гирляндами, мерцающими над стойкой. Я заказываю порцию бурбона. Дестайн просит то же самое, и мы ставим напитки на маленький столик с шатающимися ножками. В комнате для допросов я заметила золотое обручальное кольцо на его левой руке. Сейчас его нет.
Я допиваю напиток.
– Еще? – спрашивает он. Не дожидаясь моего ответа, он направляется обратно к бару. И когда он протягивает мне стакан, я не говорю «нет».
– Как давно ты работаешь детективом?
– Несколько лет. Некоторое время работал в отделе нравов, а до этого был просто патрульным.
– А леди нравятся мужики в форме?
– Скорее наоборот. И я не уверен, что назвал бы их леди. И как такая милая девушка, как ты, вляпалась во все эти неприятности?