Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 23)
– Какого рода одолжение? – Возможно, мне почудилась тревога в его голосе.
Может быть, и нет.
– Могу я одолжить твои наушники? – Я поднимаю диктофон. – Я пытаюсь прослушать интервью, а встроенный динамик воспроизводит звук, как будто он доносится через десять слоев пенополистирола и асбеста.
– Да, конечно, – соглашается он. – Они
Вернувшись в конференц-зал, я подключаю наушники к магнитофону и снова проигрываю кассету. На этот раз большая часть шума стихает, и за голосом Дэвида, за моим собственным я могу разобрать разговор за соседним столиком. Что-то о платье на распродаже. У Бендела? У Блумингдейла? Я также слышу перезвон старомодной кассы и чей-то рингтон. Ничего секретного. Ничего опасного.
Я слушаю так внимательно, что прокручиваю пленку дальше, чем раньше, вздрагивая, когда слышу сильный шум, похожий на звук пластинки, поцарапанной бормашиной дантиста.
А потом я больше не слышу кафе.
Шум уличного движения наводит на мысль об улице или тротуаре. Я слышу женский визг, смех и звуки регги из дверей магазина. Затем мужской голос, густой и резкий, как молочный коктейль из колючей проволоки, говорит:
– Давай, Дэйви. Мы знаем, что оно у тебя.
И затем другой голос, Дэвида Адлера, но теперь пикколо, более раздраженный, какого я не слышала вживую, говорит:
– Не понимаю, о чем ты говоришь.
– Не играй со мной в игры, Дэйви.
– Я не играю. Я не… Послушай, просто оставь меня в покое.
– Я не могу этого сделать, Дэйви. Но, эй, я хороший парень, так что я собираюсь предоставить тебе выбор. Мы можем сделать это легким способом, а можем и жестким. Если спросишь меня, Дэйви, я думаю, тебе понравится простой способ. Мне он тоже нравится. Трудный путь утомляет. – А потом раздается звук, как будто кто-то разрывает рулон пузырьковой упаковки. Или, может быть, хрустят костяшки пальцев мужчины.
– Я не понимаю, о чем ты, – повторяет Дэвид Адлер.
– Все ты понимаешь, Дэйви. Просто дай нам то, что у тебя есть. Легко и непринужденно. Если у тебя этого при себе нет, просто покажи нам, как к этому подступиться, и ладно, все готово, тебе больше никогда не придется видеть мое потрясающее лицо.
– Но я не могу! Мне нечего давать! Я ничего не делал! Я даже не знаю, что ты… Нет, перестань. О боже мой! Боже! Пожалуйста, не надо. Пожалуйста!
Потом он кричит. Я слышу один глухой стук, потом другой, как будто выбивают тесто в задней комнате какой-то грязной пиццерии. Затем голос Дэвида затихает, сменяясь сальным урчанием уличного движения и певцом регги, настаивающим, несмотря на все доказательства обратного, что все образуется.
Я слушаю еще десять минут, мои руки сжимают край стола так крепко, что ногтевая ложа становится белой, затем красной. Но слов больше не слышно. Наконец, омертвевшими и дрожащими пальцами я переворачиваю кассету и снова нажимаю «воспроизвести». Другая сторона девственно чиста, безмолвна. И все же я включаю ее, пока обдумываю запись. Мужчина на кассете, должно быть, один из головорезов, нанятых
Искал ли человек программу, написанную Дэвидом Адлером, которая снимала деньги с сайта? Хранил ли он их на каком-то внешнем диске? Передал ли он программу после предполагаемого избиения? Он отказался? И если он отказался, что с ним стало потом? Мои мысли невольно уносятся к цементным заводам вдоль Говануса, к разрушающимся опорам у Вест-Сайдского шоссе, к сгоревшим зданиям Южного Бронкса. Даже в таком многолюдном городе, как Нью-Йорк, есть очень много мест, где можно спрятать тело, если вы не хотите, чтобы его нашли.
Без тела, без ответов я остаюсь с этой записью. Теперь я понимаю, что не могу рисковать, отдавая ее Ирине. Она могла бы передать ее своему отцу, и запись наводит на мысль о том, что ее отец делает с людьми, у которых есть вещи, которых у них не должно быть, которые знают то, чего им знать не следует. Зря я написала ей, не подумав. Мог ли человек, напавший на Дэвида Адлера, знать, что его записывают? Мог ли он рассказать отцу Ирины? Что эти люди сделают со мной, если обнаружат, что у меня есть эта запись?
Так что Ирина не может получить кассету. То же самое касается Джейка. Но я не могу уничтожить ее. Пока нет. Я должна Дэвиду Адлеру. И я должна себе. Услышав свой голос на пленке, найдя ту записку под своей дверью, я понимаю, что мне предстоит сыграть в этом еще какую-то роль. И какая-то ужасная, нуждающаяся часть меня хочет сыграть ее. Однако пока эта роль совсем небольшая.
Я звоню в полицию.
– Здравствуйте, – говорит секретарша. – У вас чрезвычайная ситуация?
– Больше похоже на трагикомедию, – отвечаю я ей. – Или, возможно, просто фарс.
Оказывается, администраторам плевать на жанр. После краткого изложения ситуации, она предлагает мне просто прийти в участок. Поспешно попрощавшись с Эстебаном, я выбегаю из здания в яркий день, сжимая диктофон обеими руками, шагая достаточно быстро, чтобы мне не пришлось думать о том, куда ноги несут меня.
Глава 9
Уголовный кодекс
Мне нравятся ритуалы. Мне нравится рутина. Продавец в китайской забегаловке на углу знает, что я закажу. Несколько барменов смешивают мне водку гимлет, прежде чем я переступаю порог. Так что это небольшое утешение – снова оказаться в том же полицейском участке, в той же обшарпанной комнате для допросов, уставившись через стол на Пола Дестайна, который выглядит еще более ястребиным, чем когда-либо. На этот раз к нему присоединяется напарница, которая с сокрушительным рукопожатием представляется детективом Луцки. Она на фут ниже Дестайна, с крашеными светлыми волосами, собранными сзади в низкий хвост, и широкими плечами, обтянутыми фиолетовым свитером. Ее тональный крем на тон светлее, чем смуглая кожа ее шеи; тонкая полоска розовой помады словно запачкала ее рот. Я видела кирпичные постройки с более явными женскими атрибутами.
– Приятно видеть вас снова, мисс Пэрри, – говорит Дестайн.
– Обстановка, атмосфера – я не могла оставаться в стороне.
– Пол ввел меня в курс дела, – вставляет Луцки. – Вы та девушка, которая обнаружила передознутого на Томпкинс-сквер. Вы здесь из-за этого?
– Нет, совсем по другому поводу. У меня есть доказательства. – Я кладу диктофон на стол с тихим пластиковым звоном. – Это связано с делом о пропавшем без вести. Том самом, о котором я спрашивала вас на прошлой неделе, – говорю я Дестайну. – Риторически.
– Риторически, – вторит он. – Как я мог забыть. – Он опускает взгляд на диктофон. – Что это за улика, мисс Пэрри? Что все это значит?
– Я надеюсь, вы мне расскажете, – отвечаю я.
Я делаю глубокий вдох, впуская воздух через нос, а затем выдыхая через рот точно так же, как я это делала раньше, по кругу в начале каждой сцены учебного занятия. Я заставляю свои задранные, напряженные плечи опуститься, затем начинаю.
– Я журналист, – говорю я, – театральный критик. Месяц или около того назад аспирант по имени Дэвид Адлер попросил взять у меня интервью для статьи, которую он писал. Я согласилась. Мы встретились. Пару недель спустя женщина, назвавшаяся его невестой, позвонила мне и сказала, что он исчез и что, возможно, я последняя, кто его видел. Она попросила меня поговорить с частным детективом, и тот сообщил мне, что Дэвид Адлер также работал на сайте азартных игр в Интернете и что его босс уволил его ранее, в тот же день, когда он встретился со мной, потому что босс думал, что он написал программу для снятия денег с сайта. Это было последнее, что я слышала о нем до сегодняшнего дня, когда девушка принесла мне диктофон, которым он пользовался во время нашего интервью. На этикетке кассеты, все еще находившейся внутри, было написано мое имя. Я прослушала кассету. Думаю, вам тоже стоит.
Я вижу, как Луцки бросает на Дестайна раздраженный взгляд, говорящий о том, что она пошла на государственную службу не для того, чтобы иметь дело с такими наглыми чудачками, как я. Губы Дестайна растягиваются, обнажая зубы.
– Хотите, чтобы мы послушали интервью с вами?
– Там не только интервью. Там кое-что еще. Полагаю, нападение, а может, и что похуже. – Пока я говорю, я чувствую, что моя челюсть сжалась, слышу, как мои зубы стучат друг о друга, как стопки костяшек домино. – Просто послушайте, прошу вас.
Луцки вздыхает, качая головой. Но Дестайн кивает. Я переворачиваю кассету и нажимаю кнопку воспроизведения. Звук моего собственного голоса, дребезжащий из дешевых динамиков, заставляет меня прокручивать кассету вперед, пока я не слышу яростный треск. Я нажимаю «стоп», затем «воспроизведение». Луцки хмурит брови, пока лента разматывается; Дестайн выпрямляется в своем кресле. Когда остаются только движение и регги, я останавливаю запись.
– Так продолжается до самого конца, – говорю я. – Только музыка и уличный шум. И на другой стороне ничего нет. Я прослушала до конца.