Алексис Солоски – Здесь, в темноте (страница 21)
Я неуверенно тянусь к ножу. Моя рука дрожит; я успокаиваю ее. Чарли кладет его мне на ладонь, и я накрываю его пальцами, затем направляю вниз и прижимаю к бедру, как Порция в «Юлии Цезаре». Разреза нет, боли нет, только мягкое, тупое давление, когда ручка вонзается в мою ногу. У основания ручки я замечаю маленькую защелку.
– Для чего это?
– Сценическая кровь. Наполняешь резервуар, и когда нож полностью опускается, выделяется жидкость. Таким образом, не понадобятся пакеты с кровью.
Я смеюсь не совсем весело.
– Хороший трюк.
– Нет, это было глупо. Прости. Сейчас уберу его.
– Нет, я хочу его купить.
На улице я беру Чарли под руку, и мы проходим последние два квартала до моего дома. Он продолжает поглядывать на меня, озабоченно нахмурив брови.
– Не выгляди таким встревоженным, – говорю я. – Я в порядке. Правда. Меня слишком легко напугать.
– Но ты упала в обморок.
– Я первая девушка, которая упала в обморок в твоих объятиях, Чарли? Не верю.
Он выглядит ничуть не менее обеспокоенным. Я пытаюсь оставить его у двери, но, когда я упоминаю, что живу на пятом этаже, он настаивает подняться со мной. И я соглашаюсь. Потому что я снова хочу заглушить себя, забыть обморок, испуг, ужас от того, что я считала еще одной потерей. Действие таблетки занимает тридцать минут, а алкоголь – если только это не самогон, который может ослепить вас, – не действует быстрее. Секс – это самый быстрый способ обрести спокойствие, который я знаю.
– Входи, – говорю я. – Хочешь чего-нибудь выпить? Тут где-то есть бутылка вина.
– Для меня немного рановато. – Он улыбается, когда замечает плакат «Подменыш» возле моей кровати.
– Но сегодня суббота. Мы могли бы начать в десять утра с яиц «Бенедикт» и «Кровавой Мэри». Если подумать, мы даже опаздываем.
– Хорошо. – Он падает в кресло прежде, чем я успеваю предупредить его. – Убедила.
Я нахожу пино нуар в ящике своего комода, уютно устроившегося среди свитеров, щедро разливаю в два бокала и протягиваю один Чарли. Осторожно, чтобы не расплескать, я устраиваюсь на подушках на кровати.
– Не мучайся в этом кресле, – говорю я. – Я купила его в винтажном магазине на Ладлоу, и как только я принесла его домой, все пружины покончили с собой. – Я указываю на подушки рядом со мной. – Кровать гораздо удобнее.
Он выглядит неуверенным. Что ожидаемо, но в то же время очень скучно. Поэтому я расширяю глаза, превращая их в пару идеальных мигающих глазниц, и пытаюсь изобразить что-то, что сойдет за страдание.
– Чарли, та штука в магазине. Я чувствую себя так глупо из-за того, как я себя вела, но, по правде говоря, я все еще немного напугана. Ты не обнимешь меня?
– О-оо, – говорит он. – Типа… конечно, да, конечно. – Он ставит свой бокал, и я делаю то же самое, хотя сначала осушаю его. Скинув туфли, он осторожно опускается на подушки, раскрывая объятия так, что я могу скользнуть между его руками, прижаться к его груди и почувствовать биение его сердца, такое ровное и уверенное. Уже наполовину успокоившись, я поднимаю лицо и накрываю его губы своими, целуя сначала нежно, а затем более глубоко, прижимаясь к его бедрам и чувствуя твердость сквозь джинсы.
Я тянусь к его ремню, но он останавливает меня.
– Вивиан, я…
Я не даю ему закончить.
– Пожалуйста. Я этого хочу. – В этом есть жестокость. В разрушении его представления о женщине, которой он меня вообразил. Чарли – первый мужчина, которого я встретила за долгое время, которому не нужна дерзкая поза, ему нужно то, что под ней. Но, конечно, под ней ничего нет. А Чарли слишком джентльмен, чтобы отказать. Поэтому я расстегиваю его ремень и молнию на джинсах. Затем снимаю свои. В квартире тепло – слишком тепло, – но я натягиваю на нас одеяло и заставляю его замолчать еще одним поцелуем, одновременно беря его член в свои руки, а затем направляя внутрь себя.
Этот момент я люблю больше всего, как ту странную паузу, когда огни зала гаснут, а сцена горит, и я балансирую – на мгновение – между одним миром и другим.
Он нависает надо мной, перенося свой вес на колени и локти, чтобы не раздавить меня при движении. Но я хочу чувствовать его близко, вдавливающего меня в матрас так яростно, чтобы мои легкие опустели и мне приходилось ловить ртом каждый вдох. Я обхватываю его руками, чтобы прижать к себе.
– Вивиан, – говорит он, – посмотри на меня.
И я смотрю, слишком широко открывая глаза, размывая фокус, так что его лицо размывается, превращаясь в бесформенное пятно. Затем я позволяю им снова закрыться и улетаю куда-то за пределы мыслей, пока не остаются только кожа, губы и его пальцы между моих ног, и наши содрогающиеся тела.
Как только мое дыхание успокаивается, я вылезаю и проскальзываю в ванную, где смачиваю тряпку и вытираюсь, затем снимаю с крючка халат.
Завязывая пояс, я возвращаюсь в комнату. Чарли протягивает руку, чтобы затащить меня обратно в постель.
Золотистые волосы на его руках и груди мерцают даже в слабом декабрьском свете. Шоу сказал, что до тех пор, пока больше людей будут платить, предпочитая увидеть обнаженное тело, нежели обнаженный мозг, театр будет угасать. Но даже Шоу, возможно, заплатил бы, чтобы увидеть Чарли. В дуге его плеча, в мышцах груди есть материал для дюжины пьес. Но я сопротивляюсь этому, присаживаясь на край матраса, скрестив лодыжки.
– Чарли, – говорю я, – я знаю, что сейчас неподходящее время, абсолютно неподходящее, но у меня горит статья – прям полыхает – и мне нужно поработать остаток дня.
– О-о-о, – говорит он, – ну, у меня в сумке есть несколько счетов, которые я могу…
Я улыбаюсь со всей любезностью, на которую способна, хотя это все еще очень мало.
– Нет, извини, я могу работать только в одиночестве. Просто здесь слишком тесно.
– Конечно, – кивает он и тянется за джинсами. – Но спасибо тебе за обед и… ну…
Я складываю губы в печальную улыбку.
– Мне больше не страшно.
– Что ж, думаю, это хорошо. – Сейчас на нем пальто, и он выглядит так, будто ему хотелось бы рассердиться на меня, но он не уверен за что. Или как.
Я встаю на цыпочки и снова целую его.
– Очень хорошо. – Затем я провожаю его к двери. – Еще увидимся.
– Но у меня даже нет твоего номера, – говорит он с порога. – Твои сообщения приходят анонимно.
– Все в порядке. У меня есть твой. Я позвоню. Или напишу тебе свой. Обязательно. – С этими словами я захлопываю за ним дверь, закрывая каждый из замков с тройным щелчком. Когда я поворачиваюсь обратно к кровати, мой взгляд натыкается на красный пакет из «Таинственной шкатулки». Я беру его и вынимаю нож, затем тычу в руку, колено, горло, удивляясь, что каждый раз я остаюсь не окровавленной, невредимой. Я мельком вижу себя в зеркале, висящем на дверце шкафа, – растрепанные волосы, полуголая, в руке нож. Я выгляжу опасно.
Может, так и есть.
Потому что я помню, что сказал Чехов. Если ружье висит, оно обязательно выстрелит.
Глава 8
Размотанный
В городе играют все. За исключением очень богатых и очень сумасшедших, люди не могут просто ходить по Манхэттену как некое воплощение нужды и удостоверений личности. Городская жизнь требует внешнего вида, позы. Эстебан – вихрь гиперкомпетентности, таланта и уравновешенности – более опытен, чем большинство. Стажеры боготворят его. Помощники редактора – боятся. На прошлогодней рождественской вечеринке он, казалось, держал в своем плену весь отдел продаж. Он защищает меня (я время от времени балую его хорошими кремами для тела), что означает, что он передает только те сообщения, которые, по его мнению, важны. Или забавны. Или от подходящих мужчин.
Поэтому, когда он звонит поздно вечером в среду, за две недели до Рождества, я отвечаю.
– Здесь какая-то леди ищет тебя, красотка, – говорит он пронзительным театральным шепотом. – И она начинает выводить меня из себя, так что приезжай скорее.
– Какая леди? – спрашиваю я.
– Не хочет называть имени. Говорит, у нее есть кое-что для тебя. Я показал ей корзину для посылок – галантно, как умею, – но она говорит, что должна отдать ее в твои красивые ручки. Они красивые, бебита? Ты ходишь в тот маникюрный салон, который я посоветовал? Ты начала практиковать элементарный уход за собой?
– Конечно, – отвечаю я. – Я попросила их наклеить твою фотографию на оба средних пальца. Но, Эстебан, она, наверное, просто привезла кое-какие промоматериалы. Кстати, можешь ими воспользоваться. Ты не в состоянии избавиться от нее?
– Думаешь, я не пытался? Ты знаешь, как усердно я работаю, чтобы сохранить сексуальность в этой приемной. Я сделал сучье лицо номер шесть.
– Ладно. Буду через пятнадцать минут.
– Купишь по дороге комбучу для этого унылого, пересохшего существа?
– Через двадцать минут.
Когда я прихожу с выпивкой для Эстебана, он сидит один.
– Где она? – спрашиваю я.
Он выхватывает у меня комбучу и берет соломинку своими ухоженными ногтями.
– В дамской комнате. Может, вкидывает очередную дозу. – Он наклоняется ко мне. – У нее зрачки меньше, чем у моего приятеля, и это было заметно невооруженным глазом, бебита.
Я помню приятеля Эстебана, вышибалу в клубе в районе мясокомбината, размахом плеч он мог соперничать со средним бипланом. Но как раз в тот момент, когда я готовлюсь пробормотать что-нибудь утешительное, в приемную входит молодая белая женщина, ее волосы – блондинистый спутанный сальный комок, а лицо – несовпадающие ракурсы какого-то кубистического мультфильма. Складки черного пуховика подчеркивают ее фигуру, но шея и лодыжки предполагают телосложение, при котором палочка для коктейля показалась бы пухленькой. И, как сказал Эстебан, ее зрачки сузились до булавочных головок, на которых не многие ангелы могли бы станцевать.