Алексей Зубков – Рыцарь и его дамы (страница 52)

— Гусак вызвал эээ… Подсвинка на поединок, — продолжила Кааппе, — Обоюдно друг друга порезали. По правилам, если поединок состоялся, считается, что дело чести закрыто. Но этот сутяга потребовал сверх того публичных извинений. Противник с негодованием отказался. Ладно бы он проиграл и был обязан извиняться. Но поражение было обоюдное. Гусак собрал друзей и родню и пошел в набег.

— Юго-Восточным только повод дай для набега, — ухмыльнулся Ламар.

— Поросята в ответ собрали шайку еще больше и пошли в ответный набег? — предположил Адемар.

— Ага, — кивнула Кааппе, — Гусаки под девизом «нас-то за что» побежали жаловаться барону. Свиньи побежали жаловаться своему. Ну вы поняли, да? У них оказались разные бароны, еще и вассалы разных герцогов. Бароны не договорились, потому что народные волнения это повод подвигать межу туда-сюда и герцогу гордо доложить, что уязвили его врагов.

— Еще и герцоги враждовали? — спросил Ламар.

— Тогда еще нет. Но как только, так сразу.

Ламар театрально схватился за голову.

— Гусиный герцог пошел жаловаться королю-тетрарху Восходного Юга. Король ему прилюдно ответил на языке Старой Империи перефразированной эпиграммой из классической комедии. «Послушай, друг, не трогай шурина, какой ни есть, а он родня. И перестань уже сутяжничать, а то дождешься у меня».

— Помогло? — спросил Адемар.

— Частично. Герцог вернулся злой, надавал всем подзатыльников и сказал что, если еще раз услышит про гусака в любом контексте, повесит всех к матери Пантократора.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Южане весьма религиозны, поэтому южная ругательная традиция основана на богохульствах. Экзарх местный сделал замечание. Герцог под горячую руку приказал его высечь. Через минуту понял, что погорячился. Добавил, что имел в виду высечь в мраморе. Еще через минуту уточнил, что в полный рост не надо, барельефа девять на двенадцать хватит. Экзарха, правда, еще в первую минуту удар хватил. Половина тела отнялась. Позвали доктора. Доктор, сказал, что голова предмет темный и обследованию не подлежит. Диагноз поставить не смог, зато поставил клизму и пиявок, раз уж все равно пришел.

— Помогло?

— Видимо, помогло. Потому что экзарх на такие шутки обиделся и сбежал в Мильвесс. Раз добрался, значит как-то выжил. Но обиделся он слишком сильно. Через какое-то время из Мильвесса написал гусаку и намекнул, что с некоторых пор в Мильвессе завелся император. Не то, чтобы прямо император-император, а как минимум, действующая модель императора в натуральную величину. Знаете, как на Восходе относятся к Шотану Безземельному?

Адемар знал. Граф Шотан Ашхтвицер по прозванию Безземельный, прославился как командир и владелец лучшей на Восходе конной роты, которая занималась особыми делами сначала в интересах Острова, потом в интересах Регентов, а на текущий момент предствляла собой наиболее боеспособную часть императорской гвардии.

— На Восходе каждая деревня борется за честь подарить Безземельному кусочек земли. Восемь футов на четыре и шесть в глубину, — сказал Адемар.

— Вот-вот. И тут на Восход приходит свежая сплетня, что Оттовио прогнал Шотана со двора. Через посредничество простолюдинов передано было такими фразами, будто Оттовио не исключил Шотана из своего круга общения, а физически прогнал со двора в крестьянском смысле слова «двор». На пинках до ворот и грязным половиком по хребту.

— Аааа! — Адемар представил себе эту картину.

— Нашему гусаку запретили жаловаться барону, герцогу, экзарху и всяким там судьям. Но забыли запретить жаловаться императору. Не то, потому что не посчитали тогдашнего Оттовио достойной жалобы инстанцией, не то, потому что гусаки и так никогда императорам не жаловались. Есть субординация, и прыжок через вообще все ступени это как-то слишком.

— И он пришел сюда?

— Он пришел сюда. Просочился через все преграды и подал прошение лично в руки Оттовио. Охрану Двора обеспечивает князь Гайот со своими горцами. Гайоту после этого сделали замечания и Шотан, и Вартенслебен, а Монвузен красноречиво промолчал. Он ничего не сказал своим, но через неделю устроил внеплановую проверку караулов, которая плавно перетекла в полную ревизию вообще всех горских наемников. Повесил семь человек и пару сотен выпорол на конюшне. Боевые кони подумали, что этот перфоманс устроен специально для них как тонкий намек, и до сих пор ходят как шелковые.

— Хоть какая-то польза, — сквозь смех произнес Адемар.

— А что Оттовио? — спросил Ламар.

— Написал королю-тетрарху Восходного Юга письмо. Вежливо попросил его навести порядок. Чтобы все перед всеми извинились и пожали руки. Герцог перед герцогом, барон перед бароном и фрельс перед фрельсом.

— В принципе, справедливо, — сказал Адемар, — Никаких затрат, никакого урона для чести. Если император попросил, даже не приказал, а попросил, то просто невежливо отказать, даже если он немного неправ. Никого не будут подкалывать, что он «прогнулся» под императора.

— Но это же Восходный Юг! Там никто не признает ошибки, пока в него мечом не потыкаешь, — возразил Ламар.

— Вот-вот, — продолжила Кааппе, — Король-тетрарх, наверное, до сих пор думает, что Оттовио не император, а чучело императора. И просьбу проигнорировал. Гусак вернулся домой, тык туда-сюда, а никто ни про какое императорское письмо и не слыхивал. Он бежит обратно в Мильвесс, во дворец его не пускают. Тогда он, вонючая птица, идет на городской рынок и три дня там изливает из соленого клюва жалобы на жизнь каждому встречному и поперечному.

— Дай угадаю, — сказал Ламар, — После этого весь Мильвесс говорит, что тетрарх Восходного Юга императорским письмом принародно подтерся, что Оттовио — чучело императора, а его Ужасная Четверка — чучела придворных? И надо всех понаехавших северных оленеводов (это про Вартенслебена), пешеходов (это про Гайота) и матросов (это про Монвузена) с императорского двора прогнать вслед за графом без определенного места жительства (это про Безземельного), а на освободившиеся места посадить коренных мильвессцев, у которых дворцы внутри стены Старого Города.

— Ты Мильвесс знаешь прямо как местный. Все так и было.

— Я вообще-то здесь родился. Только у нас отель вне Старого Города. Поэтому твои соседи смотрят на меня как на неумытого фрельса с Восходного Юга.

— В следующий переворот мы их повесим.

— И получится, что они до конца своей жизни имели возможность смотреть на меня сверху вниз.

— Если на Мильвесс нападут враги, тебя в защитники не приглашать?

— Не-а. Если бы не ваш дворец, я бы сразу сдал Старый Город со всеми этими снобами. Да тут почти весь Мильвесс при первой же возможности пропустит врага в Старый Город, чтобы враги убили Четверку и Оттовио в императорском дворце.

— Я запомню.

— Четверка — плохие министры? — спросил Адемар.

— Папенька говорит, что они намного лучшие министры, чем все предыдущие на его памяти, — ответила Кааппе.

— За что их тогда не любят?

— За то, что они не местные, — ответил Ламар, — Мильвесс никогда не изменит свое отношение к понаехавшим. Если тебя пригласят в министры, то они и тебя будут ненавидеть, хоть ты их золотом осыпай.

— А ты, Адемар? Стал бы защищать Мильвесс? — спросила Кааппе.

— Стал бы. Люблю зачищать города.

— Я сказала защищать.

— Ты обращайся, если что. Там решим по ситуации. Что с гусаком?

— Четверка решила императору не докладывать, а разобраться своими силами. Шотану как раз нужен был какой-нибудь подвиг, чтобы формально вернуться ко двору. На самом-то деле, он и так никуда не уходил, просто не попадался на глаза Оттовио. Шотан взял свиту в сто всадников и отправился к королю-тетрарху. Тетрарх сказал, что если он дело закрыл, то оно закрыто. И если Шотан хочет королевского шурина о чем-то попросить, то пусть сам ему бьет челом.

— Так и сказал? Он что, Шотана не знает?

— Он подумал, что если Шотан заявился всего с сотней, то местные живым его не выпустят. Император далеко, а пепел, как говорится, стучит в сердца. Шотан понял все правильно. Он пришпорил коней, заявился к королевскому шурину на день раньше, чем его ждали, бросил перед ним на крыльцо соленого гусака из ямы и потребовал прилюдно извиниться перед этой птицей, ибо таков приказ императора.

— Что? Извиниться перед крестьянской хавкой? Шурина короля? — удивился Адемар.

— Точно не перед фрельсом, который гусак? — уточнил Ламар.

— Допустим, фрельс дорогу в компании Шотана не пережил. Допустим, Шотан с него чуть ли не шкуру снял, — ответила Кааппе.

— События развиваются к войне, — сказал Адемар.

— Конечно. Шотан сжег по пути несколько деревень и отступил к Мильвессу вдоль побережья. Восточные еще представили все так, будто и они Шотана прогнали. На пинках и грязным половиком. На самом-то деле перед ним разбежались несколько баронских дружин, из своих солдат он потерял двух человек и семь лошадей, и неплохо награбил трофеев, но кто бы на рынке его слушал. Теперь уже император готовит большой поход на юг, потому что они там совсем распустились. Вартенслебен и Гайот сделали Шотану замечания, что тот не мастер дипломатии, а Монвузен еще более красноречиво промолчал.

— Слушай, Кааппе, тебе не кажется, что вся эта история — лютая дичь? — спросил Адемар, — Из такой ерунды раздуть большую войну. Так не бывает.