Алексей Зубков – Дипломат и его конфиденты (страница 64)

— Вы серьезно? — спросил Энрике, когда выслушал историю про освобождение благородной дамы, — Так никто сто лет не делал.

В глазах лихого моряка пылал огонь противоречия — и хотелось, и кололось, а потом наоборот.

— Значит, никто и не ждет, что кто-то сделает, — ответили ему.

— Вы что, войну с Островом хотите начать?

— Нет. С Островом у Восходного Юга пока что отличные отношения. Остров совершенно не ждет, что мы сговоримся с Вартенслебеном, и подумает на кого угодно, но не на нас.

— Это будет дорого.

— Сколько?

— Тысяча!

Тысяча золотых мерков это по восемьдесят три с каждого из двенадцати рыцарей. Хватит на коня и еще на доспехи останется.

— Четыреста! — заявил дон Диего Черано, — Там дел на полчаса, зайти и выйти.

— Штурмовать тюрьму тебе зайти и выйти? Взять замок и подземелья?

— Так ты имел в виду, что за тысячу готов брать замок? Тогда триста. Все знатные пленники сидят в башнях. И отец мой в башне сидел, и капитан Синий в башне сидел. Какие в Сальтолучарде подземелья, это же не Мильвесс, который на сыре стоит?

— Какие триста? Там башен полный остров. А кто туда полезет? Матросы? Где я вам стенолаза найду? Это в Мильвесс надо возвращаться. Вы там знаете стенолазов? Я — нет. Сколько нам заломят по мильвесским ценам?

— В Сивере возьмем. Как раз по пути. Город маленький, но каменный и с башнями.

— То есть, стенолаз с вас за отдельные деньги.

— А с тебя тогда что?

— Корабль. Вас в Сиверу. Потом на Остров. Потом обратно.

— За четыреста ты готов был на то же самое плюс штурм башни. Двести.

— Шестьсот!

Всю ночь доны люто, бешено торговались. Клинки сверкали, втыкаясь во все подряд, кроме собственно донов. Сквернословили так, что подслушивавшие черти сбежали, поджав пылающие уши. Поминали до десятого колена отцов-предателей и матерей-шлюх, потому что смертельное оскорбление таковым не считается, коль идет торг. Обещали уладить какие-нибудь вопросы, лишь бы не платить лишнего в звонкой монете. Размахивали гарантийными письмами. И договорились.

В Сивере взяли на борт рискового парня-стенолаза и какой-то попутный груз. В Сальтолучарде разбежались по кабакам, наперебой рассказывая про эпическую битву и задавая осторожные вопросы про жизнь на Острове, про ожидаемые ответные ходы и про личные интересы, не связанные с высшей политикой.

Будет ли Великий Адмирал далее мстить за Регентов?

Правду ли говорят, что Удолар Вартенслебен в родстве с Алеинсэ? Дочь предателя жива-здорова, детишек нянчит? Ее служанки спокойно ходят на рынок и возвращаются небитыми?

Не намерен ли Остров нанимать еще одну армию на Восходном Юге?

Не ожидается ли фрахт судов для снабжения морского десанта на Мильвесс?

Где проживают некоренные островитяне? Как бы побеседовать с понаехавшими с Большой Земли, которые смогли здесь зацепиться?

Выгоднее брать здесь сушеную или соленую рыбу в обратный рейс?

Не пробегал ли по Острову известный пират и кидала капитан Кряка Крокожопа?

Нельзя ли устроиться на службу вот прямо здесь, вдруг кому нужны капитаны, знающие юго-восточное побережье?

Может быть, нужны благородные доны, умеющие сражаться в пешем строю?

Агентурные мероприятия вывели донов на Сьейеса Жофа, нотариуса из Бьоринга. Скромный труженик пера и печати уже несколько недель проживал в приличной гостинице и регулярно ездил в адмиральский замок. В свободное время он злоупотреблял крепким самогоном настолько, насколько позволял бюджет и страх перед нанимателями. Доны присмотрелись к этому интересному человеку внимательнее.

Недавний глава этой ветви семьи Алеинсэ адмирал Марицио Первый был казнен в Мильвессе как член Регентского Совета. Наследник служил консулом в Пайт-Сокхайлей. За старшего в фамильном замке осталась адмиральская вдова, тетка злопамятная и мстительная. Впрочем, потери понесла не только ее семья, и злопамятности с мстительностью требовали от нее многие близкие люди.

Казалось бы, сложно должно быть с ходу узнать, что происходит в высоких башнях за закрытыми дверями. Но убийство Регентов, из которых значимой фигурой был не только адмирал, заставило вскипеть весь Остров. Адмиральская вдова должна была показать, что дочери предателя живется плохо, или ее саму бы обвинили в родстве с врагом. Племянника Горацио, который приходился Вартенслебену зятем, она сослала на галеры, а его жену чудом не убила, но заточила в башню.

Принявший наследство сын запретил матери убивать или пытать прилюдно ценную заложницу. Поэтому вдова отыгралась на служанках, приехавших с Клавель Вартенслебен, и про судьбу обеих без всякой цензуры говорили в окрестных кабаках. Одну запытали до смерти на глазах у хозяйки. Вторую, северную блондинку, похожую на госпожу, наряжали в платья госпожи и насиловали. Несколько раз Клавель выводили посмотреть с намеком, что можно и принять участие. Но до участия пока не доходило.

Заложницу же принял в разработку Клодмир Алеинсэ-Папон, сын убитой предателями Юло Алеинсэ-Папон. Ему поручили вести переговоры с Удоларом Вартенслебеном о дальнейшей судьбе дочери. Либо старик прогнется во внешней политике, либо заплатит выкуп из собственного кошелька. Клодмир выписал с Большой Земли нотариуса, вместе с которым неоднократно посещал подопечную.

После завершения переговоров, а может и в последнем раунде нотариус должен был вернуться и лично засвидетельствовать Вартенслебену все, что он до этого сообщал письменно. Во всяком случае, убивать его не планировали. Поэтому жил он не в замке, а в городе, и по замку ходил исключительно с завязанными глазами.

Тем не менее, серый испуганный человечек с дрожащими от похмелья руками при виде обычных кинжалов сразу рассказал, и в какой конкретно башне держат пленницу, и куда выходит ее окно. Окно, благодарение Пантократору, выходило на море.

Доны и без кинжалов умели давить на маленьких, испуганных и безоружных людишек. Даже по одному, а у нотариуса их собралось трое. Тот рассказал, что буквально на днях заверял отсечение ушей. Доны сильно удивились и несколько раз переспросили. Узнали еще и про пальцы. Не то, чтобы суровые южане подобного не ожидали, но в глубине души надеялись, как в сказке, спасти прекрасную пленницу из зловещей темницы. Может быть, даже в ночь перед казнью. Про пытки и посылки с частями тела в сказках не говорилось. Кроме того, увечить столь дерзко и энергично можно было простолюдинку, мещанку, даже мелкую дворянку. Такова суровая правда жизни, так бывает, и это нормально. Но обходиться подобным образом с женщиной из Двадцати Семей… Правильно говорят попы, предпоследние времена уже наступили.

Будет ли наниматель доволен, если ценный груз доставят не полностью? Вспомнили пару прецедентов. Может, и не будет. Может, и разгневается. Разгневались сами. У нотариуса чуть сердце не остановилось.

Тут надо сказать, что представители «общества двенадцати», которые отправились на Остров, были не просто пиратами, но пиратами с опытом набегов в том числе и на северный архипелаг. А там нравы простые, и лихих ловцов удачи, если удастся изловить живыми, живыми и пилят деревянной пилой. То же самое действует и в обратную сторону. Такой жизненный опыт определенным образом сказывается на людях. И делает их очень, как бы так сказать… внушительными.

Поэтому, когда доны высказали нотариусу все, что думают о сложившейся ситуации, пообещали ему все, что считали нужным пообещать, и малость успокоились, Сьейес Жоф пожалел, что сердце у него не остановилось.

Взялся за бумагу и перо. Нотариально заверил усечение языка, глаза, головы, руки, а также извлечение сердца Клавель Вартенслебен. Нотариально удостоверил собственное самоубийство через повешение. Мотивировал тем, что не в силах смотреть на невыносимые страдания, доставляемые прекрасной даме против законов божеских и человеческих.

Потом нотариус взгромоздился на стол и дрожащими руками привязал к потолочной балке веревку. Бельевую веревку, которую один из гостей только что срезал перочинным ножиком нотариуса, выйдя во двор в плаще и шляпе Жофа. Узел завязал самый что ни есть сухопутный, «коровий». Кое-как соорудил затягивающуюся петлю, натер ее твердой шкуркой от соленого сала. Помолился, сунул голову в петлю и спрыгнул со стола. Петля получилась так себе и не затянулась как надо, поэтому один из гостей повис у самоубийцы на ногах, чтобы человек лишний час не мучался. Гости закрыли комнату изнутри и вышли через окно.

В течение дня прислуга в запертую изнутри комнату не заходила. Не то, чтобы на это рассчитывали, но так получалось спокойнее. Двое южных донов, вчера заехавших в гостиницу, в меру своих способностей нагрузили задачами весь немногочисленный персонал, включая ответственных за все дела теток и мальчишек на посылках.

В сумерках этого же дня стенолаз поднялся по неровной каменной стене до окна пленницы.

— Тук-тук-тук! — постучал он в ставни.

— Кого черти носят? — ответил изнутри женский голос. Звучал он мрачно, хрипло, каркающе, словно у больной вороны.

— Не пугайтесь, свои!

— Хоть бы и дьявол морской! — тихо сказала Клавель, подходя к окну слегка неровной походкой, — Меня, кажется, уже ничего не напугает.

Она с усилием распахнула притертые ставни, действуя в основном запястьями. За окном на веревке висел незнакомый мужчина. К общему счастью, ночь выдалась туманной, и луну затянуло непроглядной пеленой.