Алексей Зубков – Дипломат и его конфиденты (страница 65)

— Здравствуйте ептыть, барышня! Извинюсь!

Ночной гость достал крюк в кожаном чехле и зацепился за крайний прут оконной решетки.

— Пенс. Просто Пенс. Я скромный труженик концов и узлов и не умею говорить с прекрасными дамами, — сказал он, почти не запнувшись.

Эту фразу его заставили выучить, потому что обычно у парня на одно нормальное слово приходилось по три ругательства.

— Могу снять бинты. Быстро передумаешь насчет «прекрасной», — сардонически хмыкнула заложница.

Стенолаз сунул руку в поясную сумку, откопал в ней мятое письмо и маленький еле светящийся шарик. Клавель прочитала короткое послание, написанное крупными буквами на обеих сторонах листа.

— Да, — сказала она.

— Тогда мы ща! — ответил ночной гость, — Замок к херам, и на веревке вниз.

Оконная решетка закрывалась на маленький навесной замок изнутри.

— Хе-хе! От баб, не иначе.

Стенолаз достал связку отмычек, выбрал одну и легким движением открыл замок.

— Так-то, ептыть!

Перевалился через подоконник. За спиной у него был тряпичный мешок.

— Фух! Надевайте вот этот… э, хкм… костюм. Поверх костюма эту… э… кхм… сбрую. Я тебя, то есть вас, блин, спущу на этой бл… братской веревке.

— Можешь говорить по-морскому, если тебе так проще. Я капитан флота Вартенслебенов, а не кисейная барышня.

— Слава те, господи! То есть, слава те, барышня, что разрешила, ептыть. В платье, сама понимаешь, к концу вязаться смешно до уржачки. Птиц пугать голой жопой. Извиняюсь, ептыть, у дам жопа не пугательная. Тока внимания много привлекает. Вот штаны, чулки и дублет с мелкого юнги, даже кажись стираные. Я отвернусь.

Как капитан, Клавель умела одеваться самостоятельно. Брать на корабль служанку очевидно плохая идея, а привлекать к одеванию дамы матросов — идея как бы не еще хуже. Разумеется, по палубе она ходила в добротных суконных штанах и дублетах, а не в роскошных бело-золотых платьях.

— Готово, — сказала она, в конце концов, мучительно кривя и кусая губы от режущей боли в обрубках пальцев.

Натянула мужской костюм поверх ночной сорочки. Налезло. Моряки в обтяг не носят. Да она и сама сейчас худющая. На голову поверх бинтов и нелепого чепца повязала платок. Второй платок — на лицо, как маску.

— Во. Зашибись, ептыть. Теперь эту сраную сбрую, — мужик подал ей кожано-веревочную конструкцию с поясом, лямками на плечи и ремешками вокруг бедер.

— Так?

— Погодь.

Стенолаз подергал все веревки, туго затянул пояс и подтянул пряжки на бедрах.

— Я типа не лапаю. Я сугубо по делу, — сказал он извиняющимся тоном, — Если сбруя слетит, навернешься на камни и хер мне потом заплатят.

— Не дура. Делай как положено, не до церемоний.

— Так, а все.

Он высунулся в окно, втащил висевшую там веревку и прицепил ее к петле на спине Клавель.

— Лезь в окно, буду травить конец, ептыть. За стену цепляйся. Ой, блин, что у тебя с руками? Можешь зубами цепляться или сиськами. Прилипни нахер к стене, а то сдует к морским демонам. Окна, что ниже, обползи как-нибудь. На двух ставни закрыты, одно настежь. Может за ним и нет ни хера, а может и есть хер какой-то. Внизу встретят. И молчи, блин. Хрюкнешь, пискнешь, нам капец. Хошь, хлебало завяжу?

— Я умею молчать.

— Да ты глянь! Птицы ниже летают, днем ваще обосраться можно, ептыть!

— Не видел ты шторм на траверсе мыса Трвин-и-Гогледд.

— Ну хер с тобой, так лезь.

— На чем веревка держится?

— Кран с блоком, ептыть! У тя в замке не так? На чердаке балкончик, там лебедка и стрела с блоком. Чтоб херню всякую в окна поднимать не по лестнице, а с площадки внизу. Внутри башни, ептыть, лестница с хер шириной. Так, нет? Вон ту кровать загребешься тащить. А тут пацан с арбалета конец закинул, продернули, и вот считай мост тебе. Хоть корову поднимай, не то, что бабу тощую. Извиняюсь, ептыть!

Клавель глубоко вдохнула, села на подоконник и свесила ноги наружу. Страшно. Днем было бы страшнее.

— Э, слышь, может надо чо из барахла? У меня мешок пустой, ептыть, — в последний момент вспомнил стенолаз.

— Платье и рубашка на сундуке сложены.

— Угумс.

Были сложены, стали скомканы. Плевать.

— А кольца, сережки?

— На пальцах и в ушках, ептыть! Погнали!

— Капитан Диего Черано, — представился предводитель комитета по встрече, — С кем имею честь?

— Клавель аусф Вартенслебен, а вы ждали кого-то еще?

— И нотариус мог ошибиться, и Пенс окно перепутать. Так что не грех и уточнить. Прошу на борт.

Спасенную отцепили от веревки, напоили крепленым вином из фляжки и чуть ли не на руках унесли в баркас. Отлив подхватил, а отливы на Островах сильнейшие, и баркас унесся в море, даже не поднимая парус. Серый парус подняли уже в бухте, поймали ветер и погнали вдоль берега.

Операцию по спасению явно планировал хороший моряк, — подумала Клавель, — Капитан-усач с Туманного мыса. Чудо-арбалетчик закинул болт на башню. Баркас четко уходит в отлив, ловит утренний северный ветер и идет к кораблю. Стенолаз, судя по выговору, из Сиверы.

К баркасу на всех парусах подошел корабль. Галера южных пиратов. До Малэрсида они не доходят. Вообще, на западном побережье Ойкумены чаще балуются пираты из Сальтолучарда. Но силуэт южной галеры следует знать.

С баркаса все перебрались на галеру, а маленький кораблик оставили в море. С галеры в него сбросили два трупа.

— Не заберете баркас? — удивилась Клавель.

— Баркас не наш. Мы его вчера украли у этих неудачников, — ответил дон Диего.

— Капитан Энрике Хиромант, — представился еще один усатый дон, полный довольства и собственного достоинства, — К вашим услугам.

— Клавель аусф Вартенслебен. Кому я обязана своим спасением?

— Пойдемте в кают-компанию, там все расскажем.

И рассказали все, как было, без малейшей утайки. Про битву, плен, старика Фийамона и толстого рыцаря. Как торговались друг с другом и с Пенсом. Пенс ведь не слишком грубый? А то мы ему ух!

Клавель слушала. Одной рукой она прижимала к столу еще теплую деревянную миску, в другой держала серебряную ложку, не иначе, капитанскую. Держала щепотью, в три пальца, двигала рукой от локтя и плеча, стараясь поменьше шевелить кистью. Какая-нибудь сухопутная принцесса половину бы не донесла до рта, а вторую половину в такую-то качку выблевала, но не она. Моряки уважительно переглядывались. Дама дамой, а своя, морская.

Затем подобрали пассажирке комплект более приличной мужской одежды. Правда, надо будет ушить, но шить умеют все моряки. На корабле баб нет. Увлеклись настолько, что достали зеркало. Да, дон Энрике держал у себя в каюте тщательно упакованное круглое зеркало в медной раме диаметром в половину локтя. Сам бы не купил, трофеем взял.

Когда Клавель оглядела себя в новом костюме, заколотом со всех сторон булавками и со складками на живую нитку, она вздохнула, передала зеркало капитану и сняла сначала платок, потом бинты. Мужчины скривились.

— Что? Совсем плохо? — спросила она.

Доны переглянулись. У всех на лицах было написано одно и тоже: кремень, а не баба. Это даже не «молодая гиена», это какой-то демон в женском обличье. Люди про столичную пиесу рассказывали, там вроде чудище, у которого живая плоть надета поверх стального костяка… Хотя нет, пальцы у спасенной точно не стальные.

— Эта прическа вам не идет, — как можно мягче выразился дон Диего, открывший в себе некую деликатность.

— И седина не идет? — горько усмехнулась женщина, глядя в зеркало, отражающее ежик волос, неровно остриженных овечьими ножницами. Несколько недель назад волосы были цвета белого золота. Сейчас… просто белые.

— У нас есть молитва. Дай Бог моряку дожить до седин. Вы дожили, хотя и не в том смысле. Господь иногда забавно шутит.

— Какие серьги порекомендуете? — попыталась пошутить Клавель.

— Вам не пойдут, — сказал дон Энрике, — Зато глаза у вас красивые. И шея.

Чтобы носить серьги, нужны уши. Хотя бы одно. Позавчера ей не только отрезали уши, но и повторно сломали едва сросшийся нос. Второй раз он срастался плохо и криво по причине холода, голода и душевных страданий. На этом фоне разбитые губы ерунда. Главное, зубы на месте. Кроме тех двух.