Алексей Зубков – Дипломат и его конфиденты (страница 48)

— Хорош! — сказал Адемар, вставая вместе со всеми.

В самом деле, великолепный удар. Не то отчаянно рисковый, не то вдохновленный бойцовской интуицией. Или предсказанный доброжелателями? А еще — четко и явно нацеленный на убийство. Потому что там на пути у клинка легкое, а этот орган плохо переносит ранения.

Дорбо первым делом поклонился в сторону ложи Бугенвиэлей. Азалеис подскочила к перилам и бросила ему букетик.

На поле выбежали оруженосцы. Открыли забрало раненому, стащили шлем. На губах уже выступила кровавая пена. Не жилец. В ложе Бугенвиэлей поднялся силуэт в мантии.

— Там что, маг? — спросил Адемар.

— Нарцисс. Старый друг Маргреты Бугенвиэль, — ответил Белтран Чайитэ, — Говорят, что он сильно причастен к внешней привлекательности и долгой молодости дам этого славного рода.

— Возьмется поставить на ноги раненого? У него, кажется, легкое пробито.

— Возьмется. Я сам такого не видел, но говорят, что Нарцисс выдающийся целитель. Не просто так он стоял у выхода на арену во время поединка Бугенвиэль-Блохт.

Азалеис вывела на арену мага. Тот остановился над раненым, поводил руками и что-то сказал. Гюиссон приподнялся на локте, сплюнул кровь и тихо-тихо ответил. Потом снова рухнул на спину. То есть, маг своим жестом как минимум, прекратил кровотечение Маг и девушка обменялись парой слов, затем вернулись обратно. Оруженосцы потащили Гюиссона к выходу.

— Сдается мне, финал немного инсценирован, — сказал Ламар.

— Кем же? — спросил Белтран Чайитэ.

— Азалеис Бугенвиэль.

— Полагаю, такое вполне возможно.

Адемару в голову пришла неожиданная мысль: а ведь эта злосчастная театралка хуже и опаснее Кааппе Фийамон. Желтоглазая «девица-сова» была той еще злодейкой, да еще малость сумасшедшей (или не малость), и творила, как сказал бы Кехана, лютую дичь. Однако герцогской дочери в голову не пришло бы делать подобные глупости просто ради веселья и борьбы со скукой. По крайней мере, на публику и с такой частотой. Не говоря уж о том, что Кааппе приносила Фийамонам существенную пользу, куда больше чем вред от ее сомнительных «шалостей». И правила у нее прямо на стене писаны. А здесь… Который раз уже юная красотка сталкивает между собой кавалеров самым откровенным и нарочитым образом?.. Это плохо кончится и надо быть внимательнее, чтобы не оказаться рядом, когда кому-то придется в итоге платить за дурной балаган.

— Эмиль победил честно! — возмутилась между тем Дениз, — Что за инсинуации?

— Бесспорно, он переиграл Гюиссона и тактически, и стратегически, — дипломатично признал Адемар.

— Ты правда так считаешь, или просто не хочешь со мной спорить? — спросила Дениз.

— Я даже готов обосновать свое мнение перед любым, кто не согласится, — совершенно серьезно ответил он, — Более того, я не вижу, чтобы в этом бою были нарушены писаные или неписаные традиции рыцарства.

Не далее, как вчера, он сам советовал Хель почти то же самое. Когда речь идет не о поединке для развлечения, а о вопросе чести и справедливости, хороши все средства. Включая проработку тактики с учетом добытых сведений об ожидаемых действиях противника.

— Вот! — Дениз посмотрела на Адемара с симпатией.

— Какие у тебя отношения с Азалеис… Бугенвиэль? — спросил ее Ламар.

Если бы он ограничился «Азалеис», то этим намекнул бы на свои близкие отношения с упомянутой и спровоцировал бы ответ более осторожный, чем честный. Плюс обоснованные подозрения, которыми надо поделиться с подругами. Повезло, что успел исправиться, а Дениз не обратила внимания на паузу после имени.

— Никаких! От нее надо держаться подальше, чего и вам, кстати, советую.

— Поддерживаю мудрый совет, — добавил консул.

Дениз повернулась к нему и вежливо поклонилась.

— День мудрых советов, — вздохнул Тессент, — И все действительно полезные.

Старший герольд обменялся какими-то взглядами и знаками с Блохтом. Солнце клонилось к горизонту, подходило время закругляться. Колокола уже дали понять, что турнир вот-вот закончится, потом близкое завершение подтвердил герольд, однако на торжественное закрытие требовалось прямое указание министра двора.

Блохт махнул рукой, мол, заканчивайте. Старший герольд поклонился и жестами показал помощникам, что пора. Музыканты уже сидели наготове. Под трибунами оставались рыцари, готовые скрестить мечи, но еще прошлый бой был объявлен завершающим. Впрочем, от Пайт-Сокхайлейя с его торопливым ритмом жизни никто большего и не ожидал. Все привыкли к однодневным турнирам, где даже чемпионы не успевают вдоволь порубиться. То ли дело праздненства у Бугенвиэлей или Байи…

— Я не опоздал? — раздался могучий бас, гремящий, аки трубы небесные.

На ристалище вошел рыцарь, которого не вызывали герольды. Это у него сбежал за течной кобылой конь Барабан.

Воин был гневен, могуч и толст. В отличие от Адемара, которого из-за излишнего веса иногда считали чересчур добрым и недостаточно боевым, облик этого рыцаря весомое брюхо не делало ни на йоту менее суровым.

Похоже, он изрядно вымотался, пока бегал за конем, и с горя успел хлебнуть вина, а то и чего покрепче. Походка нетвердая, голос нетрезвый. Лицо отекшее, будто сегодняшняя кружка (две-три кружки или кувшинчик) удачно легла на несколько вчерашних. На щеках сетка лопнувших сосудов, нос красно-синий. Из-под берета на лоб спускается багровый шрам.

21. Глава. Турнир. Матерые человечищи

— Я пропустил все конные бои! Ик! — все тем же громогласным басом рявкнул рыцарь, — Барабан меня подвел. Так вот, господа! Старый друг возьмет и подведет. Потому что все зло в мире из-за баб!

На трибунах сразу стало тихо. Выйти в середину высшего общества и злословить про дам? Такого даже в Пайт-Сокхайлей еще не видывали.

К тому же, только что повздорили двое старых друзей. Официально, потому что один злословил про другого. На самом же деле, почему он злословил? Не из-за дамы случайно?

— Что вы все рожи вытянули? — проорал мощный дядька. — Из-за баб, я сказал, а не из-за дам. Дурни! Барон Дьедонне в жизни ни одну даму не обидел, вам ли не знать. Доброму рыцарю надлежит доставлять дам… оставлять… с чувством… этого самого, не выговорю. А Барабан — не добрый рыцарь. Скотина он скверно воспитанная. Зато упитанная. И повелся на какую-то кобылу, у которой ноги от ушей и вымя ни в какие ворота не лезет.

Адемар представил лошадь, нарисованную по этому описанию. С ногами от ушей и выменем, которое не пролезает в ворота. Похоже, представил не он один, и публика засмеялась.

— Кто это? — спросил Ламар у Дениз.

— Барон Кост Дьедонне, — ответила Дениз, — Матерый человечище. Он забавляет короля, но бесит королеву. Его и отставить от двора сложно, и приблизить нельзя. Блохту придется поломать голову.

Блохт как раз встал и что-то втолковывал оруженосцу. Тот стоял с кислым лицом. «Матерого человечища» знали все в окрестностях. Сложновато будет его сдвинуть с места, ежели сам не захочет уйти.

— Над кем смеетесь? — зарычал толстяк, — Над собой смеетесь! Над бароном Дьедонне никому не позволено смеяться!

Нисколько не помогло. Смеялись.

— Я заранее прощаю дам, но все кавалеры, ик! Кто меньше графа, ик! Маленькие розовые поросятки, ик!

— Сам ты… — начал кто-то из молодых, но друзья его заткнули, радостно хохоча и явно ожидая продолжения.

— Кто примет мой вызов? — громогласно спросил толстяк, обводя трибуны взглядом, полным дурного хмеля и свирепости.

Почему-то местные не жаждали принимать вызов. Вряд ли потому что они боятся Дьедонне, над теми, кого боятся, не смеются. Может, он «человек не того круга» которому «людям правильного круга» зазорно проигрывать? Или дело в партийных раскладах?

— Почему все молчат? — спросил Адемар.

— Традиция. Дьедонне всегда сам выбирает, — ответила Дениз.

— И ему все это сходит с рук? — тихо удивился граф.

— Барон местная достопримечательность, — так же негромко ответила девушка. — И любимец Его Высочества. Над Костом дозволительно необидно пошутить, однако смеяться и оскорблять — крайнее дурновкусие. Не поймут и откажут в приеме все приличные дома.

— Даже так? — еще больше удивился Адемар. — Однако!

— Коста уважают и рыцари, и дамы.

— Рыцари?

— Дьедонне бесхозяйственный и бедный, но ухитряется не залезать в долги. Не дерется ради выкупа с проигравших. Не опускается до бетьяра. Великодушен. Он вообще прямой и простой, как пика. Но очень шумный.

— А дамы? — Адемар был заинтригован. — Они обычно не любят сквернословов. И пьяниц.

— Кост давным-давно увлекся мещанкой. Говорят, любил. Она умерла при родах. Родилась девочка. Дьедонне ребенка не признал, но взял на полное содержание. И даже устроил в университет Мильвесса. Сам без малого бедствует, зарабатывает мечом, где только может, но деньги ей посылает исправно. Содержит как столичную дворянку. Думает, что никто не знает. Но все, разумеется, знают.

Дениз романтически вздохнула и закончила историю словами:

— Очень трогательно.

— Да, — понимающе кивнул Адемар, закончив уже про себя. — «Дамы такое любят»

Тем временем достопримечательный барон продолжал выбирать. Судя по реакции зрителей, это было традиционное представление, которое всем очень нравилось. Рыцари сами предлагали себя в соперники, дамы выкрикивали имена кавалеров, достойных высокой чести, однако Дьедонне отказывал под тем или иным предлогом, не повторяясь и каким-то чудом удерживаясь на самом краю дозволенного, не превращая насмешки в оскорбления, что смываются кровью.