Алексей Зубков – Дипломат и его конфиденты (страница 21)

— Странных вещей? — недоуменно спросил Адемар. — Каких?

— Не интересовался… — кажется, дан-Шин искренне смутился. При его внешности выглядело это забавно. — Кажется, что-то про… ну… нижнюю одежду для дам в тягости. И все такое.

— Действительно, — согласился граф.

Интересно, что такого особенного можно придумать для беременных? Все, что нужно, лекари по милости Параклета-Утешителя давным-давно знают. Господи, как хорошо, что ты позволил мне родиться мужчиной, со всей искренностью подумал Весмон.

Понятно, что комит навел справки о приезжей лекарше. Странно, что Хель бросила свой вызов сегодня, а комиту уже доложили. И его чиновник вовремя оказался рядом. Или не странно, если предположить, что местное «око императора» по-настоящему зоркое и внимательное.

— Надеюсь, она переживет Божий Суд, — вздохнул Дан-Шин. — Хотя я честно заплатил ей, чувствую себя малость обязанным. Никто не мог помочь. Она смогла.

— Насколько сложная была операция? — спросил Адемар, — Старая рана или болезнь?

— И то, и другое. Три года назад меня подстрелили. В грудь через кольчугу и в ногу. Ребро зажило, а бедро вроде бы зажило, но не до конца. Как будто осталась какая-то зараза. Внутренние и наружные средства не помогли, а вскрывать никто и не предлагал. Хель сразу предположила, что зараза осталась в кости. Вытащила обломок наконечника и еще какую-то гадость. Скоблила кость. Промывала рану мыльным раствором.

— Прокипятить не предлагала? — пошутил Адемар.

— Кипятила свои инструменты и бинты, — серьезно ответил Дан-Шин, — И мочила в «мертвой воде». Вроде ничего магического, и железки известные, и эликсиры простые. На следующий день я думал, что умру от жара. Но затем стало лучше, и рана очень быстро заживает. Как видите, я уже могу ходить всего лишь с тростью.

— Отвесил же вам Господь здоровья!

— За что до гроба Ему благодарен, — с достоинством кивнул комит.

Сделали еще по паре ходов.

— Как вы понимаете, я пригласил вас не только поиграть, — сказал Дан-Шин, — Я ведь правильно понимаю, что вы теперь вхожи к императору?

— Формулировка почти верная. Зависит от того, что понимать под «вхож». Я могу попросить об аудиенции и надеяться, что Его Величество меня вспомнит и не откажет. Но не более того.

— Вы тот самый Весмон, которого Вартенслебен не послал с ходу к демонам в ад в ответ на предложение руки и сердца. По здешним меркам это очень много значит. А по столичным? Вы не поверите, я коренной мильвессец и знаком с императором Хайбертом с тех времен, когда он еще был принцем.

— Не напоминайте, — сморщился граф. — Герцог отказал почти сразу.

— Он не отказал сразу. Он передумал, — улыбнулся комит. — Большинство не могут похвалиться и этим. Но я бы хотел говорить о другом… Итак, вы вхожи к императору и умеете вести переговоры. Верно?

— Скорее да, чем нет. У вас какая-то просьба к Его Величеству?

— Не могу назвать это просьбой. Это не личное. Я, если можно так сказать, бью в колокола, но меня не слышат. Бросить все, уехать в Мильвесс и там просиживать штаны в приемной я не могу. Я пишу записки, послания, донесения, письма, даже доносы. Их, возможно, кто-то читает. Может быть, даже император. Но приходят лишь отписки. «Продолжайте работать, докладывайте обо всем». Мне нужно как-то достучаться до Его Величества. Или хотя бы его министров.

— «Хотя бы» — невольно улыбнулся граф. — Здесь есть задачи, требующие непосредственного вмешательства министров, а то и самого императора?

— Да. Для начала, что вам известно про институт комитов?

— Комит это представитель императора в тетрархии. У вас есть контора с чиновниками. Когда ревизоры с бляхами службы комита приезжают в городок, там все встают на уши. Я пока никогда не встречался с вашими коллегами, это так, с чужих слов.

— Комиты это глаза и уши императора. Мы ведем учет всего, что есть в империи, параллельно хозяевам этого всего. Мы докладываем, сколько где населения, какие собраны урожаи, сколько зерна заложено на склады долговременного хранения. На нас же лежит негласная обязанность не просто собирать, но и обдумывать полученные сведения. Докладывать, если где-то скоро быть беде или уже беда, а короли и герцоги скрывают. Некоторые этим долгом службы пренебрегают. Я — нет.

— Беда или измена?

— Беда. Чтобы видеть измену, надо шпионить за сильными мира сего. Это не под силу нам, писарям и счетоводам. Герцоги и графы шпионят друг за другом сами.

— Что вы делаете, если грядет беда?

— Докладываем императору и в соответствующие инстанции. У комитов нет ни армий, ни вассалов. Даже если наш аудит обнаруживает злоупотребления, то мы не имеем права судить и карать.

— А если император не реагирует?

— Значит, я плохо докладываю.

— Какую беду вы видите, которую не видят все верные слуги Его Величества?

— Голод. Этой зимой по всей Ойкумене прошли заморозки. Озимых собрали мало. Где-то нисколько, где-то сам-полтора. У вас на востоке ведь также? Или не следите?

— Один мой друг, который может рассказывать про урожаи хоть весь день, очень гордился, что собрал сам-два, — вспомнил Деленгара Весмон. — Значит, остальные сняли озимых еще меньше.

— На рынке, на белом легальном рынке, зерна нет. Императорские склады пусты. Частично разворованы. Но по большей части потрачены, чтобы избежать голода. Особенно, избежать голода в столице королевства. Последние запасы семенного зерна засеяны на яровые. Посеяно на четверть меньше, чем обычно. Мелкое дворянство уже пытается отжать у соседей какие-нибудь поля, чтобы собрать с них урожай осенью, чтобы хватило и посеять озимые, и дожить до весны. За стенами больших городов уже много лет неспокойно, однако сейчас число нападений, убийств и бесчинств бетьяров подскочило в разы. Далее нас ждут голодные войны всех против всех.

— А что король?

— Королю потребуется хорошая армия, чтобы гасить волнения крестьян, фрельсов и баронов. Армия стоит денег. Ни партия короля, ни партия королевы денег не дадут. То есть, дадут, но в кредит на крайне невыгодных условиях. Все умные люди ждут массовых беспорядков в Пайте. Вы довольно поздно приехали. Два месяца назад здесь вообще не было высшего общества. Из отелей вывозили мебель и зеркала в загородные поместья.

— Второй город в империи останется без еды?

— Вот-вот. Город как магнит притягивает преступников, бездельников и неудачников, а теперь еще и бедняков. Поденщики работают уже не за монеты, а за миску баланды. Всем не хватает лишь повода, чтобы сожрать ближнего. И это не метафора. В городе не стало больше скотины, но вырос спрос на обвалочные ножи. Скажите своим людям, чтобы не покупали пирожки с мясом.

— Бр-р-р! Гадость какая, — передернуло графа. — Король сам живет в этом городе. Он не видит? Вы ему говорили?

— Меня к нему не допускают. Но я передал ему несколько посланий и точно знаю, что Его Высочество их получил. Король все понимает и предлагает крайне деструктивное решение.

А ты знаешь, что такое «метафора» и «деструктивный», подумал граф. Интересно, откуда? Надо бы самому почитать те донесения, что уходили из-под пера Дан-Шина в столицу. Может быть, удастся уговорить комита посылать копии в Каденат? Всегда полезно знать, что происходит у соседей, пусть дальних.

— Какое? — спросил он вслух.

— На указе просохли чернила, но он до сих пор не оглашен. Как вы думаете, — Дан-Шин достал из ящика стола пергамент, судя по всему, оригинал какого-то документа, и зачитал, — «Имеет ли король-тетрарх обоснованное законом, традицией или высшей справедливостью право понуждать к военной службе людей, кои не являются дворянами или же являются, однако в силу разных обстоятельств не в силах нести обязательную службу перед сюзереном?»

— Полагаю, не имеет, — неуверенно ответил Адемар, — Да и звучит глупо. Понуждать к службе простолюдинов? Не нанимать? Да они же разбегутся в первом бою, если только не разбегутся еще раньше.

— «Суть дворянства, оправдание его исключительности есть воинская повинность, налог, уплачиваемый кровью» — процитировал Дан-Шин с другого листа, — «Крестьянство, мещане, церковники — каждый из них несет свою ношу, получая уважение и привилегии сообразно. Но лишь для одного сословия повседневная служба неразрывно связана с гибелью, зачастую мучительной и ужасной. Кроме того, дворянин более иных рискует посмертием, ибо легче пройти по лезвию острейшего ножа, чем сохранить душу неоскверненной, убивая других людей. Таким образом, военная служба человека чести это большая ответственность, которая справедливо уравновешивается привилегиями. Ее можно унаследовать, заслужить, в конце концов, купить. Последнее, разумеется, предосудительно, но допустимо ежели не противоречит ассизам. Но к чести нельзя принудить. Регалии должны быть заслуживаемы и удерживаемы тяжким трудом, иначе они теряют смысл, легчают, как дурная монета, в которой меди больше чем серебра. Разрушение этих устоев оскверняет назначенную высшими силами правду, сообразно которой живет, словно коническая пирамида, общество всех людей. И влечет множество пагубных последствий. В числе прочего бытие и состояние человека чести окончательно сводится к сугубо купеческим отношениям. Дворянское достоинство становится предметом откупа, более того, оно из привилегии превращается в своего рода отягощение, которое можно и желательно ослабить. Желающий подобного сюзерен и правитель становится тем неразумным домовладельцем, что рубит опорный столп дома, дабы не обходить его» [2].