Алексей Жеребцов – Недетская игра в прятки (страница 48)

От Саши они отправились в отделение милиции, там получили подробную инструкцию о том, что следует делать, чтобы вновь стать полноправными москвичами. После этого Илья Григорьевич отвел Гришу домой, а сам отправился по инстанциям.

Вернулся он к обеду. Обед был очень скромный и состоял из запасов, привезенных из Саранска. Илья Григорьевич сразу объявил, что оставшиеся запасы следует экономить, поскольку потребуется время, чтобы оформить все необходимые документы и получить продовольственные карточки. Он сразу же обратился к Анастасии Георгиевне:

— Настенька, милая, тебе придется немедленно выйти за меня замуж. Это не только составит мое счастье, но и позволит прописать тебя в этой квартире и, что тоже важно, даст право получать продовольственные и промтоварные карточки.

Анастасия Георгиевна пожала плечами:

— Жуть какая-то. Из всего тобой сказанного получается, что я должна идти замуж, чтобы не умереть с голоду.

— Жаль ты не заметила, что я расставил приоритеты: первое: то, что твое замужество составит мое счастье, остальное вторично, но является условиями теперешней жизни.

— Ладно, убедил. Что будем делать?

— Оденемся красиво, пригласим Анну, Гришу и Амалию Францевну, и отправимся в ЗАГС. К сожалению, почти все рестораны в Москве закрыты и мой любимый на Чистых прудах тоже, поэтому отметим это событие, чем бог подаст, у себя дома.

По возвращении из ЗАГСА, Илья Григорьевич, достал из книжного шкафа, сохранившуюся еще с довоенного времени бутылку вина, Амалия Францевна принесла давно засохшее печенье, заварили припрятанный с лучших времен кофе и пировали тем, что удалось найти в доме. Очень сожалели, что настройщик не успел поработать с пианино, пришлось обойтись патефоном. Танец жениха и невесты все же состоялся, но спеть на французском Амалии Францевне не довелось.

На следующий день хлопоты продолжились, Анастасию Георгиевну прописали пока временно, поскольку была не закрыта постоянная прописка в Саранске, но в Исполкоме пошли навстречу и включили ее в списки на получение карточек на следующий месяц. Здесь сыграло роль, кстати, полученное Свидетельство о браке.

Илья Григорьевич поднял все возможные старые связи, пытаясь найти какую-нибудь подработку, но все его попытки получить прямо сейчас хоть небольшой заработок, ограничивались сочувствием тех, к кому он обращался. Однако знающие люди советовали не отчаиваться, поскольку ожидалось, что уже в сентябре в Москве будет открыто чуть ли не до тридцати ресторанов, списки, правда, еще не окончательно утверждены, но готовиться к этому уже пора. Илья Григорьевич воодушевился и начал собирать команду музыкантов для создания небольшого оркестра.

Начиналась работа, о которой он мог только вспоминать после начала войны: выбор солистов и репертуара, создание партитур, поиск помещения для проведения репетиций. Здесь конечно была определенная моральная закавыка. Все это совсем не соответствовало военному времени и жизни москвичей в условиях распределительной карточной системы, но открытие ресторанов — это, по всей видимости, осознанное решение властей и, почему бы простому музыканту не воспользоваться возможностью получить работу и таким образом поддерживать семью?

Размышления Ильи Григорьевича на эту тему быстро прекратились, как только стали иссякать запасы продовольствия, привезенные из Саранска, а до получения и использования продовольственных карточек оставалось еще немало времени.

Так или иначе, трудный период преодоления бюрократических процедур и восстановления статуса москвичей у семьи Панариных все же в скором времени завершился. Илья Григорьевич создал свой оркестр и начал работать с ним в маленьком коммерческом ресторане в центре Москвы. Гриша в сентябре пошел в школу, Анна дождалась возвращения киностудии «Союздетфильм» из Сталинабада и восстановилась на работу. Анастасия Георгиевна привыкала к жизни в столице и вела домашнее хозяйство, в конце года они с Ильей Григорьевичем съездили в Саранск, расстались с квартирой и имуществом, попрощались с друзьями, знакомыми и городом и, вернувшись в Москву, Анастасия Георгиевна получила постоянную московскую прописку.

Сорок четвертый год встречали совсем с другим настроением, чем прежние военные годы. Фронт постепенно приближался к границам СССР, Москва оживала, из эвакуации возвращались учреждения и предприятия, налаживалась работа транспорта, на улицах стало много больше прохожих. Особенно многолюдно бывало на улицах и площадях, когда гремели салюты в честь освобождения очередных городов и населенных пунктов, но радость побед соседствовала с горечью утрат и беспокойством о тех, кто на фронте ежедневно и ежечасно продолжает рисковать жизнью ради победы над врагом. Дни, когда приходили письма от Арсения, в семье Панариных были много праздничнее тех, в которые звучали салюты на улицах. Эти письма читали по очереди, потом вслух, и хотя главное право переписки принадлежало Анне, время от времени другие члены семьи писали Арсению и от своего имени, рассказывая о важных событиях, касающихся их лично. Илья Григорьевич не преминул и с удовольствием поделился изменением в своем семейном положении и о том что, как и раньше стал подрабатывать выступлениями со своим небольшим оркестром и это помогает всему их увеличившемуся семейству переживать продолжающиеся трудные времена. Гриша писал о беспокойстве за судьбу своего старшего друга Саши, о новой школе и о том, что приходится догонять сверстников, поскольку требования в этой школе повыше тех, что были в Саранске, но он старается и хочет порадовать Арсения своими успехами, главное, чтобы тот побыстрее возвращался живым и здоровым.

Весной сорок четвертого года произошло ожидаемое и знаменательное событие войска 2-го Украинского фронта пересекли границу СССР, военные действия были перенесены на чужую территорию. Продолжалось наступление по всему фронту от Карелии до Черного моря. Однако москвичи не проявляли того энтузиазма, с которым они встретили известия о победах под Сталинградом и на Курской дуге. Радость от успехов на фронте становилась привычной, скудное питание и тяжелый труд сказывались на настроении людей, давала себя знать усталость от войны. Чтобы поднять моральный и боевой дух населения и наглядно продемонстрировать москвичам и представителям стран союзников успехи в войне, руководством страны была задумана показательна операция, которую почему-то назвали «Большой вальс», в ходе этой демонстративной операции по московским улицам должны были провести пленных немцев.

Утром 17 июля Панарины, за исключением Анны, которая встала раньше всех и уже отправилась на студию, как обычно за завтраком, слушали радио, услышав о готовящемся марше пленных по улицам Москвы, Гриша спросил у Ильи Григорьевича:

— Дед, ты пойдешь смотреть на пленных?

— Не думаю, что это будет приятное зрелище, но чувствую, что придется пойти с тобой.

— Если ты занят, я могу пойти и один. Бабу Настю ты ведь тоже не отпустишь?

Илья Григорьевич посмотрел на супругу:

— Настя, ты как?

Анастасия Георгиевна отрицательно покачала головой:

— Нет. Я, пожалуй, останусь дома. Лучше приготовлю вам обед.

Илья Григорьевич и Гриша вышли из дома уже ближе к двенадцати. Шествие должно было начаться в одиннадцать, пленных собирались провести от стадиона Динамо до площади Маяковского, дальше по Садовому кольцу. По расчету Ильи Григорьевича до пересечения с улицей Чернышевского они могли бы добраться не раньше часа дня, но Гриша настоял, чтобы вышли пораньше.

Ждать пришлось долго, рядом останавливались такие же ожидающие. За несколько часов ожидания устали все, и москвичи что расположились вдоль Садового кольца в ожидании увидеть плененного покоренного и униженного врага, и пленные, которым пришлось преодолеть длинный скорбный путь по улицам Москвы, слушая проклятия и ловя на себе презрительные взгляды москвичей. У ожидавших уже почти не осталось сил для проклятий. Когда же они увидели перед собой грязных, оборванных, изможденных людей, у некоторых из ожидавших, вместо гнева, ненависти и презрения возникло иное чувство. Это было очень похоже на сострадание. Его вполне может почувствовать обыкновенный человек, увидев перед собой другого себе подобного, пусть даже совершившего ужасное преступление, но босого, оборванного, голодного, обреченного на унижения и страдания и не имеющего перспективы что-то исправить в своей дальнейшей жизни. Но, таких было немного, большинство, если не извергало проклятья, то угрюмо молчало, провожая недобрым взглядом проходящих мимо пленных.

После того, как все закончилось, Илья Григорьевич и Гриша почти всю дорогу шли молча и вернулись домой в одинаково подавленном состоянии. Анастасия Георгиевна, увидев их в таком настроении, поинтересовалась:

— Устали? Что же такое вас так поразило?

Гриша, как будто очнулся и выпалил громким срывающимся голосом:

— Именно поразило. То, что мы увидели ужасно!

Илья Григорьевич приобнял Гришу за плечи и Анастасия Георгиевна почувствовала, что его ответ на вопрос, который она задала, скорее адресован не ей, а внуку.

— То, что мы увидели, дает серьезную пищу для размышлений. То, в чем мы сами сегодня участвовали очень похоже, вернуло нас в глубокое средневековье. Прогон пленных по улицам города вполне соответствовал публичному показу преступника перед совершением над ним казни. Совершая публичную казнь, средневековые правители достигали вполне определенных целей, главная из которых — показать свою власть и то, как эта власть расправляется с человеком, совершившим преступление. Другая цель: показать, что публичная казнь это призыв к смирению, и еще, это зрелище, отвлекающее толпу от повседневных трудностей и забот. Полагаю, что нам, вышедшим на улицы Москвы, было предоставлено зрелище, о целях которого мы можем поразмыслить сами. Участвуя в этом, я например, понял, что мы недалеко ушли от состояния средневекового общества. Среди тех, кто собрался вдоль Садового кольца, мы видели очень много людей. Для всех это было зрелище, но люди воспринимали его по-разному, кто-то остался верен ненависти к врагу, у кого-то возникла внутренняя борьба между ненавистью и состраданием к раздавленным побежденным и униженным бойцам чужой армии, у кого-то сострадание возможно преодолело ненависть.