Алексей Жеребцов – Недетская игра в прятки (страница 50)

Сейчас, по прошествии трех лет войны Александр благодарил судьбу, что в самые первые дни, попав на передовую, он остался жив, постепенно навык пришел. Первое время были только оборонительные бои, и он научился хорониться от пуль и разрывов снарядов. Потом в начале декабря началось наступление, но оно не оказалось активным, полгода отступления и оборонительных боев давали себя знать, не было опыта наступательных операций, уверенности в собственных силах и сказывались недостатки во взаимодействии с соседями. Не хватало бронемашин и танков, пехота со слабой поддержкой была уязвима для яростно отбивающегося врага, тем не менее, к середине января удалось оттеснить немцев от Москвы на расстояние до ста километров.

К этому времени были освобождены многие населенные пункты и несколько городов, среди них Калинин, Клин, Наро-Фоминск, Малоярославец, Боровск, но уже в первой декаде января наступательные возможности Красной Армии были исчерпаны, и оно было приостановлено.

Нужна была передышка. Ожидали, что вот-вот подтянутся тыловые части, подойдут резервы, пополнятся боеприпасы. Немцам тоже удалось использовать передышку для перегруппировки своих сил и, когда наступление Красной Армии возобновилось, приходилось преодолевать хорошо организованную оборону противника, но впереди были Вязьма, Смоленск, Витебск и дальше — территория Белоруссии и государственная граница.

К весне сорок второго года Александр вполне освоился, приноровился к особенностям военно-полевой жизни. После начала наступления потери в подразделении, в котором он служил, значительно увеличились, приходило пополнение не всегда хорошо обученное и молодые бойцы считали Александра опытным бывалым солдатом, брали с него пример и прислушивались к его советам. Его считали удачливым бойцом, он прослужил на передовой уже полгода и ни одной царапины, но в одном из боев удача ему изменила, совсем близко разорвался снаряд, Александр упал, его частично присыпало землей, он потерял сознание.

Через какое-то время сознание вернулось, он ощущал непрекращающийся гул в ушах, сквозь который все же едва доносился шум продолжающегося вокруг боя. Александр попробовал подняться, но удалось только сесть. Глаза застилала пелена, сквозь которую он едва различал движущиеся вокруг фигуры. Рядом с ним остановился человек во вражеской военной форме и направил на него автомат. Александр почувствовал, что сейчас раздастся выстрел и только успел подумать: «Ну вот, кажется, все кончилось». Однако выстрел не прозвучал, его остановил голос молодого офицера. Александр не знал немецкого языка, но слова офицера, которые услышал, запомнил на всю жизнь: «Nicht schießen. Hol ihn ab», уже потом он узнал, что они означали спасение его жизни: «Не стрелять. Забрать его». Немцы отходили на свои позиции после контратаки, офицер, увидев русского солдата без видимых повреждений, вероятно только контуженного, решил отправить его в штаб для допроса, как возможного носителя ценной информации. Два рослых солдата подхватили Александра под руки и поволокли к немецким окопам. Там его передали старшим офицерам, но в расположении не оказалось никого, кто бы мог хоть немного говорить по-русски. Связанного Александра до утра продержали в окопе, а на утро, промерзшего с головной болью и не проходящим гулом в ушах, погрузили на грузовик и, по всей видимости, повезли в штаб. Пока ехали, несмотря на тряскую дорогу Александр все же задремал. Нельзя сказать, сколько продолжалась его дрема, но он очнулся, услышав взрыв гранаты, а затем выстрелы. После того, как выстрелы затихли, над бортом грузовика показалась голова в ушанке. Голова разочарованно прокричала:

— Здесь нет ни оружия, ни снарядов, ни патронов, только связанный солдат.

Так Александр оказался у партизан, но радость чудесного спасения очень скоро была омрачена недоверием и подозрением со стороны командования отрядом.

Александр в подробностях рассказал обо всем, что с ним произошло за последние два дня, но командир отряда и его заместитель не могли или не хотели верить, что не раненный, без синяков и ссадин солдат не сопротивляясь, по его словам в полубессознательном состоянии, был силой захвачен в плен. Их недоверие было несколько смягчено женщиной врачом, которая обнаружила характерные симптомы, подтверждающие контузию у Александра. Вдобавок к вечеру у него поднялась высокая температура, и проявились признаки сильной простуды, которые в сочетании с контузией вызвали серьезное осложнение. Несколько дней Александр был в бреду, его поместили в землянку, используемую по необходимости в качестве временного лазарета, она находилась рядом с другой землянкой, в которой был оборудован медпункт. Женщина-врач несколько дней не отходила от его постели. Заместитель командира в эти дни несколько раз заглядывал в землянку, где содержался под охраной Александр и был крайне недоволен тем, что доктор проявляет такую заботу к подозреваемому, и совершенно не отвечает на его знаки внимания. Каждый раз, заходя в землянку, заместитель заговаривал с врачом и, убедившись, что больной не в состоянии давать показания, тут же забывал о нем и начинал говорить о постороннем. Например, о том, что жизнь в лесу однообразна и скучна и надо ее как-то украшать, больше общаться, и почему бы, вечерами не встречаться, пить чай, разговаривать. Это были по большей части монологи, и один из них закончился такими словами:

— Наталия Андреевна, оставьте своего подопечного санитару, оглянитесь вокруг, весна пришла, предлагаю вечером прогуляться, хотя бы к озеру, потом можем заглянуть ко мне, хочу вас угостить, у меня есть настоящий чай.

Наталия Андреевна подняла на него усталые глаза и ответила тихим спокойным голосом:

— Спасибо, Виталий Петрович, за приглашение, чай — это хорошо, но боюсь, вам со мной будет скучно, я все время думаю, как достать бинты и лекарства, как сделать, чтобы больные и раненные так не страдали. Еще очень хочется просто выспаться. Веселого вечера у нас с вами не получится. Даст бог, доживем до победы, вот тогда можно будет вспомнить и о весне и полюбоваться красотами природы.

Раздосадованный отказом доктора, Виталий Петрович удалился, предупредив охранника, немедленно сообщить, когда больной придет в себя.

Узнав, что больной очнулся, заместитель тут же появился в медпункте, но, когда он увидел Наталию Андреевну, с такой же заботой хлопочущую подле больного, раздражение по отношению к Александру у Виталия Петровича только возросло.

Наталия Андреевна возражала против немедленного продолжения дознания, ссылаясь на слабость больного, но заместитель командира отряда проявил непреклонность и власть и с нескрываемым пристрастием прямо в медпункте начал задавать вопросы о том, как Александр оказался в плену у немцев. Он с настойчивостью пытался добиться признания Александра в том, что тот добровольно согласился на сотрудничество с врагом и заслан в отряд с особым поручением, сам Виталий Петрович, похоже, в этом не сомневался, оставалось только добиться, в чем же заключалось это самое особое поручение. Александр монотонно повторял один и тот же рассказ, который был озвучен им в первый же день, когда он был освобожден из недолгого плена.

Теперь, находясь в специальном лагере, Александр уже хорошо понимал тактику ведения допросов дознавателями особых отделов НКВД, но тогда в отряде, ему казалось, что тот заместитель всего лишь испытывал к нему личную неприязнь и, имея такую возможность, просто издевался, многократно повторяя одни и те же вопросы.

В тот день заместитель так увлекся допросом, что даже забыл, что с ним и подозреваемым в одном помещении находится женщина, благосклонности которой он пытается добиться, казалось, что вот-вот он потеряет контроль над собой, но тут уже не выдержала Наталия Андреевна, ей также пришлось повысить голос:

— Товарищ Сорокин, пожалуйста, покиньте помещение лазарета. Это не место для проведения допросов. У моего пациента контузия, ваши действия могут ухудшить состояние его здоровья. Пожалуйста, уйдите.

— Извините, Наталия Андреевна, — заместитель командира не ожидал такой реакции врача, он поднялся с табурета, на котором сидел верхом и направился к двери, — ухожу, а вы Гаврин, подумайте о своем будущем, советую вам во всем признаться.

Товарищ Сорокин ушел, но уже на следующий день за Александром явился конвоир и отвел его в штаб отряда на допрос.

Допросы продолжались несколько дней, пока командир не прекратил это бессмысленное дознание, заявив своему заместителю, что есть только одно средство для проверки: свой Александр Гаврин или враг? Ему нужно поручить опасное и ответственное задание и, оттого как оно будет выполнено, будет зависеть его судьба, а товарищ Сорокин должен лично проконтролировать выполнение этого задания.

Этот способ проверки искренности показаний рядового Гаврина, предложенный командиром, совсем не пришелся по нраву Виталию Петровичу, он всегда предпочитал участвовать в разработке штабом отряда опасных и рискованных операций, но сам участвовать в выполнении задуманного не предполагал, это не его дело, это дело подготовленных бойцов отряда. Он уже собирался возразить командиру, но увидев на лице у того улыбку, отложил возражения и задумался. То, что предложил командир, могло означать очень разное. Командир сам неоднократно участвовал в рискованных и опасных операциях. Командир и другие бойцы понимали, что делают одно общее, опасное и очень важное дело, это их сближало, и они видели, что заместитель командира не рвется и даже сторонится участия в боевых операциях и потому относились к нему весьма сдержанно и отстраненно. Это обстоятельство угнетало Виталия Петровича, и он догадывался, что эта проверка задумана командиром не только для рядового Гаврина, но и для него, хотя может быть в большей степени командир и бойцы отряда хотят проверить именно его, Сорокина Виталия Петровича. Может быть, таким образом, от него хотят избавиться. Размышлять о целях, которые может преследовать эта проверка больше не хотелось, такие рассуждения порой заводят слишком далеко, важно понять и принять, что отказаться от участия в задуманной командиром операции невозможно.