Алексей Жданов – В память о Тихоне (страница 3)

Он встретил его запахом свежих блинов, пробуждающих бурную память по детству – такому счастливому, иногда даже нереальному. Вход с этой, быть может, иной стороны бытия, начинался небольшим коридорчиком, который служил как бы прихожей, но так её никто, конечно, в русской деревне не звал. Прихожую тут называли верандой. В ней хранили и зимой, и летом, куртки, включая старую дедову, которую нередко использовала бабушка для дождливых весенних дней и в холодное летнее время. Тихон снял ботинки, повесил верхнюю свою одежду на крюк, шапку закинул на верхнюю полку и прошёл дальше. Его ждала кухня – небольшая комнатка, в которой, впрочем, умещалось всё, что только могло быть нужно на кухне: шкафчики с посудой, квадратный аккуратный столик с клеёнчатой скатертью, духовка, уже разваливающаяся на части и кое-где сильно затёкшая жиром, дешёвая жестяная раковина, корзинки, набитые луком и картошкой, которую, видимо, только вчера достали из подпола. Был там и старый советский ковёр, и газовая печка, которой больше никто и нигде не смог найти места, а потому и поставлена была она на кухне. На столе паром и жаром заходилась стопка свежих блинов, а по дому расходился волнами мерный громкий храп, начало берущий в зале. Тихон знал ещё с детства, что там, в большой и тенистой комнате, закрыв шторы, на диване прилегла отдохнуть его любимая бабушка – Елена Алексеевна.

Не став её будить, Тихон вернулся на кухню, поискал по шкафчикам чего-то сладкого и нашёл небольшую баночку мёда. Поставив на газовую плиту круглый старый и железный чайник с кусочками накипи на дне, Тихон наскоро принялся за угощение, запивая все вкусным травяным чаем, от которого шёл освежающий аромат засушенной мяты. Человек Тихон был нежный, но скрытный. И, как все скрытные люди, он не хотел как сам быть замеченным, так и не хотел, чтобы его чувства люди видели насквозь. Любви к родителям он стеснялся, и, хоть с бабушкой можно было бы стать чуть ясней, Тихон не смог преодолеть этот высокий порог, и сердце доброе спрятал глубже в сухую и слабую грудь. Хорошенько наевшись, он из рюкзака достал свой блокнот, вырвал оттуда страничку, на ней быстро нацарапал огрызком карандаша: «Привет, бабушка. Поел. Устал, сейчас пойду спать. Тихон». Едва докончив фразу, Тихон подхватил большую свою сумку и пошёл с ней в старую детскую комнату. Собой она представляла нагромождение воспоминаний. Там было всё: и старые игрушки, и оставленные тут специально, и забытые; и школьные исписанные какими-то чёртиками тетради, и книжки сказок, и неинтересная школьная литература пятиклашек, как-бы случайно оставленная на полке, и плюшевый большой и пыльный медведь, израненный в битвах, но подшитый и подлатанный Еленой Алексеевной, и одежда, уже потёртая, заплатанная и маленькая, сохранённая под глупым и странным предлогом «а вдруг Тишка наденет ещё. Вещи то хорошие…»

Бросив рюкзак на пол, Тихон достал телефон, распутал крепкий морской узел наушников и, надев их, плюхнулся на кровать. Была она обычных размеров, во-первых, потому что в деревушке мебельных магазинов не наблюдалось, а потому решили поставить взрослую койку в детскую, а во-вторых, потому что бабушка Тихона женщина была дальновидная и всеми правдами и неправдами уговорила всё-таки всех, что обычная кровать вместо небольшой детской в тысячу раз полезнее – она на вырост будет.

Тихон не был светочем науки, и кроме мифов и литературы, вообще-то, больше интересов особо не имел, однако подростком всё-таки был не глупым. Зная, что в глуши, которая и на картах-то не обозначается, интернета не будет точно, он сохранил музыку на SD-карту, чтобы наслаждаться любимыми песнями всё своё свободное время. Теперь, понимая, что его никто не потревожит, Тихон включил случайный номер в своей подборке и, закрыв глаза принялся за самое драгоценное его жалкой душонке дело – за бесконечную жалость к себе и сахарно-ватные грёзы.

Часы проходили медленно, но Тихон был вовсе не против, хотя, пожалуй, любой другой бы человек взвыл от такой тягомотины. И только он мог с утра до вечера, оставаясь в кровати, тихонько ныть в подушку о своей печальной судьбе, об одиночестве, о пустой жизни и несчастной любви, которую, как ему казалось, он испытал. Может, конечно, и любви-то в той глупой истории не было. По существу, она настолько мала и коротка, что, без всяких преуменьшений, умещается в одно предложение: «Он подошёл поговорить, а его отшили». Но Тихон, играя на струнах своей души, любил исполнять грустные мотивы. Весь этот концерт ему нужен был лишь для одной бесконечно долгой и нудной песни, начинаемой раз за разом – «они все дураки. И дура та, которая меня послала. И почему же только они такие злые и тупые? А были бы нормальные – я бы сам с ними дружил со всеми».

Как он и думал, никто его не тревожил, всё было спокойно в тихом старом доме. Один только раз деревянные двери его комнаты чуть приоткрылись, и бабушка аккуратно через щель посмотрела на любимого внука, но он лукаво прищурил глаза и, расслабив тело, сделал вид, что спит. Елена Алексеевна была женщина добрая и хитрая, а потому непонятно, поверила ли она в ложь или сделала только вид, что верит, но только беспокоить Тихона она не стала.

Ел юноша обычно мало, поэтому, набив желудок ещё с утра медовыми блинами, больше желания к обильным кушаньям деревенского полузабытого мира не выказывал. На ручку своей деревянной закрытой двери он повесил бумажку, на которой всё тем же карандашом жирно и сильно вывел: «Не входить! Я очень занят. Читаю». Будни он предпочитал проводить в одиночестве, а читать обожал исключительно тогда, когда яркое солнце садилось за горизонт. Бабушка, приготовившая большие и сочные котлеты с нежным картофельным пюре, хотела было войти, но от этой идеи отказалась сразу, как только увидела надпись. Она ничего не придумала лучше, чем накрыть тарелку, приготовленную для внука, салфеткой и оставить её на столе. Знала Елена Алексеевна и о проблемах Тихона в школе, и о его закрытости, замкнутости. Там, где обычно она бы попыталась схитрить, ей пришлось отступить. Немного погодя, попив чаю с блинами, она пошла в свою небольшую комнатку и легла спать, готовясь к раннему подъёму. Тихон же, часов до десяти пытаясь в своём блокноте вывести красивые поэтичные строки, так ничего составить и не смог, а потому бросил, не закончив едва начатое, и решил почитать.

Так уж сложилось, что десятый свой класс Тихон покинул крайне неожиданно. Хотя, в действительности, ему и было нужно сразу по приезде в деревню заявиться в местную школу и перевестись туда, делать это, конечно, никто не спешил. Юноша, любви не питающий к большинству наук, не сильно переживал по поводу некоего отставания своего. А родители его были люди простые. И, как многие другие простые люди, быть может, слишком рано ставшие родителями, то есть, неопытные, часто желали блага и, несмотря ни на что, гораздо чаще совершали зло. Своеобразное мефистофелевство в них проявлялось – это безусловно. Однако они совершали глупости лишь по неопытности, невнимательности, быть может, от излишней гордости. Конечно, обмануть таких, сказав, что «нужно время, надо подождать», проще простого. Этим Тихон и пользовался, чтобы пропустить неделю или две учёбы, кое-как дотянуть до майских праздников, а там уже, придя пару раз на урок-другой, закончить год без хлопот и проблем. Но, всё-таки, любовь к чему-то школьному в его сердце щемилась. Он обожал читать и, как многие в его возрасте, стремился прочитать «Мастера и Маргариту». Во-первых, это было бы полезно, потому что изучение романа как раз приходилось на начало одиннадцатого класса. Во-вторых, среди этих самых «воздушных» подростков-романтиков, строящих себе облачные замки из сладкой ваты и грёз, о романе ходили своеобразные легенды, так что книга эта стала притчей во языцех.

Тихон достал из рюкзака книгу и, отойдя к письменному столу, который тоже был поставлен в комнате будто бы «на вырост», включил старую настольную лампу и принялся читать. Начало юношу сразу увлекло за собой, и он, обладая от природы гибким и сильным воображением, начал представлять пред собой и небывало жаркий закат, и Патриаршие пруды, на которых, кстати, никогда не бывал, и двух мужчин, неспешно гуляющих по тротуару и рассуждающих об Иисусе. И, стоило только ему поудобней усесться на стуле и, голову поймав за щёки, навалиться над книгой с чувством умиротворения, как что-то его передёрнуло, встряхнуло. И сам Тихон не понял, что испытал на себе, но уют, им созданный и выдуманный, резко куда-то исчез. Он взглянул по сторонам, и комната его, освещённая только настольной лампой, ему показалась мрачноватой. Вернув глаза к книге, Тихон снова перечитал слова, на которых остановился: «Ведь говорил я ему тогда за завтраком». Его снова немного перехватила дрожь, и, тем не менее, он всё же продолжил чтение. И хоть разговоры о судьбе и жизни человеческой его привели в чувства, Тихон всё же с какой-то осторожностью и даже затаённым страхом стал подходить к книге. Размеренный строй чётких букв на жёлтой бумаге ему казался индийской мантрой. И, когда даже, как он себе вообразил, тьма из уголков комнаты куда-то отступила, в сердце же его что-то кольнуло, а на лбу выступил пот. Он протёр рукой мокрую кожу – пот был холодный.