Алексей Жданов – В память о Тихоне (страница 5)

Тихон, никогда не любивший шум и задор уличных мальчишек, думал уже осторожно пройти по полю битвы двух команд, но окостенел. Он сам не понял, почему. Будто дуновение нежного ветра с юга, оборвавшее прохладу севера, принесло откуда-то запах ванили и почему-то клубники. В ушах его застыл визг ребятни, которая кричала: «Ржаной, бей». И слово это – «ржаной» – скучное, вялое, серое – почему-то то резало, но и вместе с тем любя гладило сердце. Тихон медленно повернулся к ребятам, которые, казавшись ему ещё мгновеньем ранее безынтересной мелюзгой, теперь его тянули. Он сел на облезлое бревно и пристроившись у кучи курток, стал смотреть за игрой. Самый взрослый из игроков – распалённый блондин, от пухлых румяных щёк и дерзкого взгляда которого веяло деревенскими силой и здоровьем – был лет на пять младше Тихона. И всё же, хотя толпа и впрямь была детворой, что-то в них Тихона волновало, что-то билось внутрь, пытаясь разбить барьер одиночества и гордости, в этом одиночестве утопавшей. Гордостью бы это назвал сам Тихон, но он, впрочем, веря, что хорошо себя знал, часто говорил глупости. На деле же это было обычное чванство ребёнка, который, чувствуя себя одиноким, всегда искал спасения и, не додумавшись завести друзей, решил, что он из всех людей самый умный и сильный, и, что, конечно же, одинокий он как раз из-за своих выдающихся качеств. Музыка и романтическая поэзия, которой Тихон увлекался, но в которой мало что понимал, укрепили его взгляды на мир как на ту злую и жестокую массу, которой он – одинокий, никем не признанный гений, холодный и расчётливый снаружи, но нежный и романтически настроенный внутри, должен дать отпор. Конечно же, ни расчётливым, ни романтичным в полной степени Тихон не был, как не был полностью и лишён того или иного. Более того, все качества даже той «толпы», того «стада», которое он от себя отделял и в которое записывал целый мир, ему были также присущи. На самом деле Тихон был обычным ребёнком, который, как и все остальные дети, хотел отличиться хоть чем-то от других. И верил в свою особенность.

Бесполезно. Всё было бесполезно: сколько бы он ни смотрел, как бы ни пытался, он не мог понять, что же так кольнуло его в этой глупой кличке «Ржаной», принадлежащей, как он понял, одному из наименее удачливых игроков. Да и, если подумать, прозвище это даже по деревенским меркам было никчёмным, потому что серое, тёмное слово «Ржаной» никак не подходило маленькому беленькому щуплому мальчику, которому на вид было лет семь. И вдруг его настигло прозрение! В его детстве был в деревне такой же почти мальчик, тоже его звали все Ржаным. Почему-то Тиша подумал, что это, должно быть, младший брат того забияки, которого он встречал когда-то очень давно. Тихону тяжело было сознаться, но он очень хотел бы однажды снять клеймо одиночества и тоже стать младшим или старшим братом.

За время игры, которая, несмотря ни на что, Тихону казалась всё равно скучной, он успел выучить почти все прозвища, которые между детворой были в ходу. Но сильнее всего его привлекали два мальчика: Ржаной и Ухо. Ухо – мальчик лет восьми или девяти, ещё менее сильный и рослый, чем Ржаной, казавшийся не мальчиком, а, скорее, крохотным воробушком, случайно залетевшим в разгар игры, часто падал, часто рвался за мячом, как сумасшедший сумасброд. Старые штаны его были протёрты в коленях, на которые он падал, а руки и лицо в ссадинах, грязи и ушибах, потому что мяч он отражал так, как будто в этом состояла вся его жизнь, как будто если этот чудо-вратарь, не жалеющий живота своего, не поймает хотя бы раз брошенный ему снаряд, то сердце его остановится в то же мгновение. Но приковывал он взгляд не тем, как был побит и помят, а тем, что каждый раз вставал. Тихон долго бы ещё сидел так, пожалуй, до самого захода солнца, если бы тот самый Ухо, уши которого, кстати, никак не выделялись, не подбежал к Тихону. Мальчик сверкнул, как молния, глазами, кивнул и секунду стоял молча. Тихон же сидел неподвижно, ошеломлённый. Никогда и ни у кого ещё он не видел таких прекрасных глаз. Нежно-голубые, как чистейшее мелководье Индийского океана, они смотрели ясно и спокойно, но, как тихий омут, в себе скрывали искру безумного азарта, мальчишеского разбоя, хулиганства, пакости, ехидной улыбки, колкости, какой-то затаившейся шутки. А Ухо всё смотрел испытующе, любопытно и сурово, по-волчьи, так, как не мог бы смотреть на что-либо ребёнок. Подняв левую руку и указав куда-то, мальчик сказал так тихо, чтобы услышать мог его только Тихон:

– Она ждёт тебя на холме у погоста. Опять царица будет звёзды считать. – Мальчик говорил серьёзно и легко, так, будто такие фразы ребёнку восьми лет было произносить привычно. Тихона это удивило, но смысл сказанного он всё равно не понял и, как-то боязливо посмотрев на мальчика, в полголоса как бы самому себе сказал:

– Бред… – Тихон, как мальчик впечатлительный, ощущал, что слишком много этого «бреда» клокочет вокруг. Ухо, ничуть не смущённый странным ответом, продолжил спокойно и расслаблено:

– Я ей так и сказал, а она всё равно не хочет в лес уходить. Говорит, в эти дни мертвечики по царствам гуляют, а сейчас много звёзд нездешних выглядывает, их с холма видеть приятно. Ты не пугайся меня, я врать не стану – меня она попросила быть с тобой честным, ты ведь из наших. Она сказала, ты умрёшь, ты нашим станешь. – Ухо – этот воробушек – пугал теперь Тихона до мурашек, особенно последние его слова как-то сильно кололи. И, наверное, ребёнок этот, лет в шестнадцать только столкнувшийся с какой-то неведомой дрянью, с сущей чертовщиной, сейчас же бы и распрощался с сознанием, а то и с рассудком, если бы не дедушкина куртка, дающая почему-то силу. Он спрятал нос в воротник и сам на мгновение съёжился, уходя в глубь здоровой старой куртки. Пару раз вдохнув сильный дедов аромат, Тихон осмелел и, всё-таки выпрямив скрюченную до этого спину, ответил чётко:

– Кто ты такой? – Хоть голос его ещё был и молод, и слаб, но буйную деревенскую удаль будила в нём эта изношенная зимняя куртка. Ухо, горделиво улыбаясь, сказал в порыве хвастовства:

– Я ученик чародейки. Меня сама Гниль своим племянником кличет. – Ухо – этот мальчонка, даже раскраснелся от сказанных слов. Он мог бы часами нахваливать себя, но, казалось бы, не сказал бы в привычных комплиментах и половины того, что выразил в этих двух фразах. Тихон, не поняв ни единого слова, сначала замолк, но в сознании его смутно начали крутиться беспокойные мысли: сначала он вспомнил о безумной незнакомке в лесу, которая несла ему такое же туманно-тревожное чувство, как и Ухо. Потом он догадался, что этот мальчик говорил о ком-то, кто ждёт его, Тихона, на холме у погоста. Но главное, что волновало юношу, скрывалось в загадочном имени: «Гниль». Само оно уже вызывало неприятное бурление где-то между желудком и горлом, но ко всему этому примешивалось ещё и то, что та самая девушка, читающая книги посреди леса, сказала о своём имени. Первая буква, ею названная, эта «Г», не дающая взбудораженному уму покоя – вот что действительно пугало Тихона. Он снова задал вопрос:

– Это что ещё за Гниль? Кто она такая? – Тихон говорил, а в крови его с каждым словом закипал гнев. Он злился, потому что в этом водовороте чертовщины и ужаса, окутывающего деревню, ему уготована была лишь роль маленькой палочки, которую можно было крутить и вертеть, но с которой абсолютно никто не хотел считаться. Ухо же наоборот, услышав это имя, произнесённое устами Тихона, почувствовал, как само тело его забилось дрожью от страха, как уходят краски, оставляя лишь болезненную бледность на лице и руках. Ухо хотел что-то сказать, даже открыл было рот, но нижняя губа только бессильно дёргалась у него вверх-вниз, на ней вскоре запузырилась слюна. Из красивых, нежно-голубых глаз мальчика вышли ручейки слёз. Он сквозь слюну вымолвил что-то совсем невнятное: «орежет» или «ошешет», а после, не желая показывать безумную свою горечь и обиду, развернулся и побежал прочь.

Тихон, едва ли что-то действительно понимающий, долго ещё смотрел ему вслед даже тогда, когда сам мальчик уже скрылся за хлипким деревянным забором. Часто бывало такое, что Тихон в момент опасности или тревоги замыкался в себе и, как личинка жука, сидел в своей скорлупке с тем лишь единственным различием, что каждой личинке суждено рано или поздно скинуть плотный покров кокона и отдаться бурному течению этого мира. Такой рост, хоть и скрытый, говорил об одном – под крепкой защитой жука кипела работа. Тихон же просто сидел без дела, без слова, без мысли. Он как бы «засыпал», подобно попугаю, который погружался в тишину всякий раз, когда на его клетку накидывали чёрную ткань. Новый ветер с юга подул тепло и нежно, что вывело Тихона из его безвольного бесполезного равновесия душевных сил, того самого момента, когда абсолютно все силы в нём заточены. Почему-то возникла странная мысль: гость из пустыни, говорит что-то, воет, шепчет, но не понятно. И сам не разгадав неясную загадку своей мысли, Тихон поднялся с бревна и, оглянувшись, увидел, что дети, ещё недавно игравшие в футбол, уже разошлись по домам, что ясно горевшее солнце теперь всеми оттенками от нежно-золотого до по-королевски алого освещало деревушку. И каждая трещинка в старой древесине забора, каждая тоненькая иголочка мха на шиферном сколе крыши сарая, каждый черненький камушек, попавший ещё быть может лет сто назад в кирпичную кладку печной трубы и торчащий там, в сероватом растворе, меж кирпичей, почти обратившихся в прах – всё это преклонялось пред закатом – прощанием великой звезды, охраняющей спокойный тихий мир. Тихон понял, что ему пора было идти к холму, на котором его и ждала девушка из леса.