Алексей Жданов – В память о Тихоне (страница 7)

Тихон слышал голос Гнили, который даже звучал теперь мягче, как-то по-матерински. Он уходил по волнам в баюкающую его обычно страну воображения, ту самую, в которой оживали и юношеские любовные капризы, и детские мечты о мифах древних греков, и взрослое тяготение к сказке. Ноги устали, руки ленивы, а веки его стали тяжелы-тяжелы. Медленно, сонно, как-то нехотя даже голова повернулась налево и пошла вниз, к вороту куртки. Там, за стеной бытия, уже кружились в хороводе и Гераклы с Добрынями, и мертвечики с бесами, в унисон отбивая ритм танца ногами и копытами, маня с собой, в туманные дали… Запах пота – резкий, как звонкая пощёчина – пробудил Тихона. Он быстро поднял голову и сел, с недоумением и страхом посмотрел на девушку. Если раньше она казалась ему симпатичной, в чём он, конечно, никогда бы не сознался, то теперь её красивые алые губы и румяно-розовые щёчки сливались с пустыми бледно-белыми глазами в одно неестественное месиво, пытающееся походить на человека, но уж точно им не являющееся. Глаза. Особенно пугали эти глаза. Такие бывают у рыбы, дня четыре лежащей на берегу моря. Тихон так грубо, как только мог, сказал:

– Ты чего от меня хочешь, паскуда? – Тихон, возможно впервые за жизнь, был свиреп и сам даже как-то страшен. Он не верил раньше ни в мифы, ни в мистику. Не верил и в ту вечернюю минуту, но все эти безумия, происходившие вокруг уже вторые сутки, плотной пеленой ужаса затмевали рассудок. Что-то древнее, что-то, что ещё изредка просыпается в людях, когда на них из тёмного леса смотрят ночью чьи-то большие и хищные глаза, кричало Тихону: «беги». Но он не бежал. Вместе с этим желанием в нём проснулось и второе. То была какая-то неясная тяга, которую Тихон не мог даже сам себе объяснить. Гниль на него смотрела дерзко. Сдержав свой буйный смех, она ответила:

– Дитя машин, небоскрёбов и городов! Не забывай, что ты теперь в моих владениях. Я царица. Если увидишь дерево, то знай, что оно тут живёт по моей воле и по моей воле умрёт. Если увидишь звёзды, то помни, что это я разрешила им посмотреть на мой край этой ночью. А следующей могу не разрешить. Я уж думала, что ты совсем дурак, что тебя убаюкать и убить будет просто. Только не ждала я силы такой от твоей куртки. – Гниль в своей речи была, как показалось Тихону, искренна. Но он понимал, что рассудок его скоро совсем помутится, а потому встал и молча, спиной вперёд, не отворачиваясь от Гнили пошёл к деревне. Гниль обиженно и зло смотрела на него молча, но потом добавила:

– Ты останешься со мною на ночь. – Голос её звучал уверенно, что Тихону не понравилось, а потому он и нескрываемой иронией отозвался:

– Почему? Потому что ты так приказала, «царица»? – Тихон даже сейчас был дерзок, хотя первоначальный заряд злобы этот обычно тихий мальчик уже почти потратил. Гниль с ядовито-противной насмешкой ответила:

– Нет, потому что ты сам так захотел. Потому что тебе только шестнадцать лет. Потому что мир, в котором ты живёшь, тебе кажется серым. Потому что ты в жизни встречал людей, у которых глаза мертвее моих были от их жизни – унылой и скучной. Потому что ты читаешь мифы и, ни разу в них не веря, иногда в тайне представляешь себя всё-таки Гераклом. Твоя жизнь скудна, игемон. Оставайся на эту ночь со мной, я тебе буду всю ночь сказки рассказывать. – Гниль, хоть и была и страшна, и опасна, но теперь, когда ласково и нежно играла на струнах души Тихона, она казалась такой волшебно-притягательной, что он просто не мог ответить «нет». Но запах, всё время его отрезвляющий, дающий сил, будил разум каждый раз, когда просыпалось горячее юношеское порывистое сердце. Тихон ответил:

– Сначала ответь, зачем хотела убить и почему не смогла? – Он теперь был уже не мальчик, а скорее мужчина. В голосе его была строгость, но не злоба. Она отвечала спокойно, даже без тени издёвки:

– Я ведь мертвечка. Мне по нраву живые, но мёртвыми управлять всё-таки привычней. А убить я тебя не смогла из-за куртки. Дедушку твоего знаю, хороший был человек. И зачем тебе все эти мифы и сказки, когда у тебя под боком всё детство жил этот богатырь? Боря крепок был и телом, и душой. От него и в предмет сила пошла. Она, конечно, просто осколок жалкий силы твоего деда, но тебе вон хватает. Потому что сам ты душою слабый. Считай, что куртка часть души дедовой в себе носит. Буквально в ней души нет, но сама куртка потом пропахла, потому что он в ней работал без устали. А его мечты, надежды, мысли – всё это наложило на предмет отпечаток. Так и делаются обереги. Я научу, если ты ко мне в лес будешь ходить. – Тихон слушал её и понимал, что уже почти готов согласиться. Но, поправив воротник куртки, он всё ещё строго, но уже гораздо мягче, ответил:

– Давай без обмана: то, что ты обо мне сказала – всё правда. Мне скучно здесь, среди людей. Поэтому я хочу к тебе в лес, но сегодня на ночь никак не останусь. Приду я завтра, но приду в этой куртке и с ножом. Ты не сказала, зачем я нужен тебе. Значит, как я думаю, нужен сильно. Теперь я пойду домой. Если хочешь, чтоб я завтра пришёл, то не подпускай даже близко к моему дому этих двух уродцев или хотя бы Ухо. Этой ночью я не хочу даже знать вас всех. Завтра приду, но ночью этой меня не тревожь. – Тихон был сейчас так решителен, что Гниль, раскрыв широко глаза, немного приоткрыла рот и удивлённо сказала:

– Да тут не одна куртка! Чую, что тебе кто-то сил придаёт. Ну ладно – на то его воля. Возьми на прощание лист. Завтра я бал соберу, туда нельзя без билета. Дорога через кладбище к деревянному мостику. Заблудишься – позови Артёмку, он завтра будет гостям помогать. Отпускаю тебя спать, желаю доброй ночи и обещаю, что ночь будет доброй. Уродцы – Галчатки – тебя не побеспокоят. А тихой ночью, такой, как эта, сны всегда снятся сладкие-сладкие.

Гниль откуда-то достала желтый кленовый лист и протянула его Тихону. Тот взял осенний, уже мёртвый листок, убрал его в карман куртки и пошёл прочь. Солнце давно село, так что на почти безоблачное небо с каждой минутой прибывали звёзды. И, что странно: Тихон, читая мифологию греков, изучал и созвездия, но, сколько бы он ни силился, он не мог отыскать на небосводе привычных созвездий. Вместо них выходили абсолютно другие черты и силуэты. Как будто там, над Вареновкой, светили совсем нездешние звёзды.

Дорога к дому была тиха и спокойна. Не лаяли собаки, не кричали озорные дети, не бормотали что-то своё таинственное и неясное старухи на лавках. Одни только птички тихо-тихо чирикали, словно ночь не хотели тревожить. Тихон мог бы поразиться спокойствию этой деревни – древней архаики, оставшейся ещё от первых дней нашего мира, но он был уже так взбудоражен и поражён, что мало что понимал. На самом деле, ум его – слабый, внушаемый – был бы уже давно сломлен. Сломлен и сумасшедшим Ухо, и зубами мертвецов, и чарующими историями мёртвой царицы, и самой ночью, действительно полной загадок и звёзд. Единственное, что спасало его от падения в небытие – запах дедовой куртки. Но запах тот был лишь рациональной маской, под которой пряталось нечто гораздо более сильное. То не запах, нет, то гораздо больше – дух.

Тихон дошёл до дома своего и, немного дрожащей рукой открыл калитку. Шаги до крыльца ему казались вечностью, а, поскольку их было три, он словно бы прожил три вечности, пока не открыл дверь заветного своего убежища. Если обувь он снял грязно, с шумом, ногой свободной цепляясь за ботинок другой ноги, то куртку снял с каким-то почтением и даже благоговением. Он аккуратно повесил её на крючок в веранде, пару секунд посмотрел на неё, затем поцеловал в воротник и прошептал «Волшебная!» с чувством воодушевления. Что интересно, прошептал так, как прошептал бы на ушко, если бы у курток были ушки. Сам он почему-то подивился этой мысли, улыбнулся и про себя подумал: «А интересно: если бы были у курток ушки, какие бы они носили серьги?». И непонятно было, то ли Тихон сам внезапно открыл в себе тягу к таким шуткам, то ли вспомнил выдумки деда, а Борис Ильич был по природе своей сказочник. Любил он, немного выпив самодельного вина, рассказывать маленькому внуку какие-то иногда совсем уж невразумительные истории, которые и выдумывал совершенно на ходу, но рассказывал так, что не только у ребёнка, но часто и у взрослого выступала на лице улыбка.

Тихон прошёл на кухню, где сидела со старой, уже пожелтевшей книгой его бабушка. Она читала какую-то молитву, но, увидев Тихона, прервалась и, неожиданно быстро для своего возраста, подорвалась, побежала к внуку. Она щеки его охватила руками и, смотря ему в глаза, от волнения открыв рот и дыша через него, задыхаясь, быстро тараторила:

– Тиша, ты где же был-то так долго? Я уже думала искать идти. – Если бы только хватило ей нервов, она могла бы только посмотреть, только взглянуть. И одного взгляда этого – родительского, мудрого – хватило бы, чтобы всё понять. Понять, что Тихон попал в беду, что был он сегодня и напуган, и взволнован, что был в смертельной опасности, и что, набравшись сил, выбрался из ловушки прямо перед тем, как та захлопнулась, что дошёл он домой сам, без волнения и страха. Но она не поняла. Тихон протянул к ней руки свои, обхватил, притянул к себе, обнял неожиданно сильно и крепко, затем поцеловал в щёку и прошептал: «Я люблю тебя, бабушка. Ты меня прости, прости за всё».