Алексей Жданов – В память о Тихоне (страница 8)

Как ни пыталась бабушка, разговорить Тихона у неё не получалось. Внук её был всё-таки не «Идиот» из романа, хотя и немного наивен. На вопросы он отвечал складно, врал, что играл с мальчишками на улице. Она, конечно, могла бы увидеть правду, но предпочла закрыть глаза пеленой доверия. Разумеется, необщительный и закрытый Тихон пошёл играть с сельскими мальчиками. Разумеется, неспортивный и телом, и духом Тиша играл с ними именно в футбол. Разумеется ему – немного высокомерному и гордому уже почти юноше было так интересно с деревенскими мальчишками, которые его лет на пять младше, что он проговорил с ними до самой ночи. Разумеется, что Тишечке они показались так интересны, что он называл их исключительно как: Ржаной и Ухо, а имена спросить просто забыл. Всё так и было.

Всё грядущее, радостное или печальное, всё, что случилось уже и случится ещё только, могло бы не произойти. Правда. Могло бы, если бы Елена Алексеевна, схватив меч, надев волшебные доспехи и куртку мужа своего повязав вместо плаща на шею за шнурки капюшона, на белом коне бы бросилась прямо в лес, на скаку разрубая крючковатые ветви и лапы чудовищ, добралась бы до логова тьмы и в смертельном бою отстояла б любимого внука. Или если бы бесконечная любовь её, тяжёлой пеленой закрывшая глаза, спала, то хватило бы мудрости Елене Алексеевне на Тихона надеть до утра свой собственный крестик, уложить его на свою старую, советскую ещё кровать спать под образки, а утром первым же автобусом выехать из Вареновки. Но любовь помешала увести Тихона с его пути. Так что и сам Тихон позднее не раз ещё думал над тем, существует ли другая судьба, кроме той которая избирает нас.

Глава 3. Вакханка

Тихон спал. Ему снились корабли, книзу заросшие полипами, бороздящие дальние страны. Сотнями они проплывали мимо. А он всё стоял на причале и чего-то судорожно, нетерпеливо ждал. Тихон, Тишечка, Тиша – этот маленький мальчик, который, казалось, миллиард бы лет простоял на той вечной пристани и так и был бы миллиард лет мальчишкой. Он знал, что каждый из тех бессчётных кораблей проплывал там, куда на небо ночью поднимаются другие, нездешние звёзды. И Тиша верил, что однажды он оставит свою колыбель, резные игрушки и детские вещи. Он соберёт чемодан, конечно, чего-то забыв положить в саквояж. А потом и его бросит, впопыхах запрыгнув на один из кораблей. Этот деревянный верный конь на волнах его понесёт через сотни миров. И вот ему показалось, как далеко-далеко на горизонте выросла мачта того корабля. Его корабля. И Тихон проснулся.

Небо за окном было яркое и безоблачное, действительно весеннее. По комнате бродили лучики, в свете которых играло детство. На столе, забитом старыми книжками, на полу, где под кроватью до сих пор лежали пыльные покинутые и Тишей, и самим Богом детальки конструктора, на деревянном подоконнике, где когда-то любил развалиться давно уже почивший кот Барс, – по комнате носилось туда-сюда прожитое детство. Тихон встал быстро и бодро, рывком сбросил одеяло и бросился к стулу, к развешанной на спинке одежде. Он, быть может, впервые за свои пятнадцать лет, поступил по-мужски. Он наконец был с собою честен. Тихон точно знал с сегодняшнего дня две вещи. Во-первых, Гниль для него равна яду, равна смерти. Она сама спит в могиле и его заберёт с собою, спать уложит под холодную мёртвую руку, под дубовую доску. Во-вторых, это не он ей, это она ему нужна. Как хочет жаждущий пить, он – живой – он хочет жить. Чем ему прежняя жизнь мила? Друзей – тут он прав – нет. Родителям – тут он не прав, как не прав и каждый ребёнок – до него нет никакого дела. Одна только бабушка его – Тишку – греет и ждёт. И вот он – Тиша – решил, что больше он не мальчик. Бесспорно, ещё и не мужчина, уж точно не бравый муж из древних мифов. Но на корабль свой он запрыгнет. Он поплывёт в то далёкое, то неизвестное «туда», даже если никогда не вернётся «обратно», даже если не будет больше никакого «обратно». Ну не дурак ли? Чистый, не испорченный и каплей разума дурак. С чем он и сам согласен. Но, прежде чем судить его, надо задаться вопросом: а много ли среди нас, людей культурных, таких, которые не ушли бы в лес по первому зову? Много ли таких, кто не стал бы голышом до самого рассвета скакать по свежему, усыпанному росою полю в окружении милых трёх- или четырёхсотлетних дам под свирели фавнов? Кто, услышав пение сирен в тихом омуте, не бросился бы туда, в чёрную пропасть ко всем чертям? И скажи мне, дитя цивилизации, ребёнок города: магазинов, офисов, электрического света, не хотел бы ты хоть раз прыгнуть из огня да в полымя? Тихон вне всяких сомнений дурак, но здесь его если не от всех, то от многих, отличает то, что он хотя бы с собою был честен.

Свежая яичница и пирожки с молоком – плоды раннего подъема Елены Алексеевны – были съедены без остатка. Духом Тихон был твёрд в то утро сразу, а сытный завтрак наполнил силой тело, придав мощи. Одевался быстро, сумбурно, носки надел разные, кофту взял старую вместо новой, дырявую, надел её задом наперёд. Шапку набекрень, как-то даже по-залихватски, но не с умыслом, а больше случайно. Хотя, если подумать серьёзно, именно в то утро он действительно был хулиганом, был искателем сокровищ, расхитителем гробниц, спасителем миров и кавалером сотен милых дам. Вернее, так он себя чувствовал, а потому и неудивительно было бы узнать, что шапку набекрень Тихон вопреки своей поспешности всё-таки натянул специально, но без воли рационального разума, а по распоряжению чувств. Он так торопился, что почти забыл самое важное, но, уже коснувшись ручки двери, отдёрнул пальцы и, резко сняв с крючка в прихожей куртку деда, надел её на худые и узкие свои плечи.

Только накинув на себя куртку, Тихон остановился и оглянулся вокруг. Теперь он видел перед собой старенькую продолговатую комнату, которую называли в его семье верандой. Видел синий стол, потёртый, кое-где потрескавшийся, словно в морщинах. На этом столе Елена Алексеевна и готовила свои шедевры и, хотя ему и было всего-то лет тридцать, что не так уж и много по меркам древней деревни, для Тиши он казался таким же вечным, как и сама хранительница негаснущего очага. Да и сам дом Тише казался неприступной бессрочной обителью, хотя раньше он, если честно, никогда не задумывался о смерти и бессмертии. Нет, конечно, его, как и многих чувствительных мальчиков, посещали мысли о кончине. Он даже по заветам Гекельберри Финна иногда тешил себя мечтами о том, как будут горевать его близкие при его скоропостижной гибели. Но вот о конце кого-то или чего-то другого помимо себя он никогда не думал. И уж точно даже не мечтал о бессмертии. А между тем, что есть бессмертие? Дед, чью куртку Тихон сейчас носит как свою накидку, уже почил в мир иной. Почил и Барс. Елена Алексеевна, да и сам он – Тихон – однажды уйдёт туда, откуда нет возврата. А куртка, пропитанная потом и волей сильного человека? Она уйдёт? Конечно, истлеет, исчезнет. А дом? И дом однажды уйдёт: покинет печальный потомок – последний хозяин, навсегда ушедший туда, где его ещё не было, просядет крыша под тяжёлым снегом в суровую зиму, просочится в подпол вода, вымыв основу, покосятся стены и всё рухнет. Так что вечно? Вот окно – большое, но разбитое на квадратики белыми деревянными перегородками. И помутнеют когда-нибудь эти стёкла, как помутнеет взор мертвеца. Но солнце, что встаёт и заходит? Оно же много-много дней бежит по небу от одного горизонта к другому. Не бессмертие ли это? Наверное, нет, ведь и оно когда-то погаснет. Но если ни люди, ни вещи, ни даже небесные светила не бессмертны, тогда что же? Тихон не знал. Мысли эти ему были тревожны, казались лишними. Он отогнал их, как мог бы отогнать кошмар, зажмурил глаза так, как закрывают окна при надвигающейся бури. Тишечка вдохнул запах куртки. Глубоко. Спокойно. Затем вытащил кухонный нож из белого ящичка под синей столешницей и вышел прочь.

На дворе было прохладное апрельское утро, особенно приятное глазу. Снега уже не было, по земле бежали и игриво плескались на камушках и осколках кирпичей ручейки. Тихон вышел со двора и не оглядываясь бросился к лесу. Он нёсся быстро и бодро, словно дикий, неподвластный кнуту или прянику хитрого конокрада зверь. Его обдувал южный тёплый ветер, который, как и вчера, что-то неразборчиво бормотал. Тихон, вчера ещё узнавший о волшебной стороне реальности, тонкими нитями пронизывающей бытие, догадался, что и в ветре том был какой-то тайный смысл.

Деревню он покинул довольно быстро и уже скоро скрылся за деревьями. Тихон добежал до того места, в котором впервые встретился с Гнилью, но там уже совершенно сбился с пути. Царица дорогу предрекла через деревянный мост за старым кладбищем, но Тихон, сколько бы ни провёл здесь в глубоком детстве солнечных и радостных дней, никогда не слышал и не видел даже погоста, не говоря уже о мостике. Сколько бы ни силился он, Тиша не мог вспомнить, чтобы хоть раз он видал, как в последний свой путь отправляются деревенские старцы. Как бы ни старался, не мог рассмотреть среди плотного строя высоких елей тропу. Чем дольше он стоял без дела, без мысли, тем острее становился вопрос: что делать? Забыть о том пугающем, но чарующем чуде, которое само пришло к нему? Забыть обо всех своих мечтах и надеждах? Нет! Никогда! Попросить совета у Елены Алексеевны – шаг глупый и жестокий. Бедная, бедная-бедная бабушка! Седые волосы на её уставшей сонной голове поседели бы дважды, если только она узнала, куда и зачем её внук держит путь. И Тихон, прямо усевшийся туда, где ещё позавчера стоял резной красивый стул, снова закрылся в себе. Снова стал жуком, покрытым хитином. Он судорожно, рвано перебирал в голове варианты. Гниль – хитрая, хитрейшая тварь в этом мире. Ни единое слово, ей сказанное, не было сказано просто так. И, если вспомнить всё, что она сказала той волшебной ночью, то можно найти тот маленький, но очень надёжный крючок, который она забросила ловчее, чем мог бы самый лучший рыбак. Артёмка. Надо позвать Артёмку, который сегодня должен гостям помогать. Тихон, разумеется, никакого Артёмки не знал, да и, если честно, знать не очень хотел. Ну и, как успели уже заметить разумные дети города, сама мысль эта была чистым бредом. Но за последние два дня в рациональном уме юноши поселилась тяга к кое-чему, что всегда стоит выше правильной, но серой логики. Тяга к сказке.