Алексей Жданов – В память о Тихоне (страница 2)

– Я не читала, но мне рассказали всё те, кто лично всё видел. Истории то были интересные, но я не вижу смысла в особом увлечении ими. Миф есть лишь реальность, в которую уже не верят. Миф – и не сказка, и не быль. Может быть, мы тоже с тобой уже чьи-то мифы, просто пока ещё не знаем. А когда умрём и разложимся, остатки наши будут жить в сказках потомков, подобно тому, как из трупа рождается червь, из смерти – жизнь. – Девушка, произнося эту речь, говорила спокойно и тихо, без радостей и печалей, но под конец, при словах о трупе и черве, её лицо просияло милой улыбкой, а пухленькие губы, чуть-чуть приподнявшись, едва показали кончики небольших и ровных зубов. Тихон, переставший на всё, кроме своих любимых сказок, обращать внимание, хотел было возразить, оборвав эту глупую и наивную речь, ответив, что всё это – чушь, что миф – это только выдумка старых и глупых людей, боящихся дождя и грома и ищущих защиты у Богов. Он даже начал, говоря с долей насмешки:

– Правда в том… – Он чувствовал себя таким правым, таким уверенным, когда дело касалось его любимых историй, о которых, как он думал, он знал всё, что разгорячился и даже чуть-чуть покраснел. Внутренний мир его – чуткий и направленный на самого себя в этот момент – рухнул, обратившись в пыль, когда незнакомка, не дав ему развить мысль, оборвала его и, подхватив его мысли, сама начала управлять течением:

– Правда в том, что мифы – чушь, что это лишь выдумка глупых дикарей, что боялись и смерти, и болезней, и грома. И конечно, они, как и все слабые люди, а замечу, что все люди по натуре своей слабые, искали защиту у Богов, ведуний, духов. Им создавались целые культы, из дерева или камня вырезались идолы. Но это только правда – она у каждого своя, потому что каждый волен верить в то, во что он захочет. Истина же гласит, что тонкая грань между реальностью и нереальностью для человека почти не ощутима. И пока одни, увековечивая себя, с приходом смерти из людей перерастают в мифы, другие пытаются доказать себя через свидетельство других. Я предпочитаю лишь два весомых аргумента – наслаждение и боль.

Тихон отшатнулся. Он не знал, что именно било ему в виски, кипело в венах с кровью, заставляло по телу бегать волну мелкой, едва заметной дрожи. Он знал только то, что новая его знакомая слишком уж причудлива, знал, что в воздухе повисла гробовая тишина, невозможная для такого густого леса, в котором и птиц, и белочек, и всякого другого зверья всегда было навалом. В голове его с пульсирующей от волнения болью выстрелила мысль: «Я где-то встречал это чувство… Почему мне неприятно с ней? Нет, не то. Мне страшно». Тихон и ещё кое-что заметил. Как только в сознании его возникла эта странная, жуткая и почти безумная мысль, незнакомка снова растянулась в какой-то неприятной улыбке. Ему даже показалось на секунду, что лицо её было словно в меду, который смешивался со слюной и пузырился на губах. Его затошнило, и, хотя он и попытался это скрыть, краски с юношеского лица спали, пришла болезненная зелень и муть в глазах. Незнакомая засмеялась и, сказала:

– Хватит с тебя, не собираюсь я тебе читать о Пилате. Мне грядущие сказки не нравятся. Там потом забывали Богов и ведьм жгли. Иди в деревню, пока завтрак не оставил на дороге. Волков тут и медведей не бойся – я попрошу, тебя не тронут. Рыбачить можешь в деревенском озере, в лесное не суйся и туда не ныряй. На охоту, если позовут, не ходи – головы и потрохов лишишься. Покоя тебе тут не будет. Засим отпускаю. Пока что. – Незнакомка с самодовольным и жестоко-насмешливым видом вернулась к книге. Тихон, ничего не понимая, встал столбом и, пытаясь собраться с мыслями, старался в целую картинку собрать ту невообразимую мозаику бреда, который только что услышал. Он попытался спросить:

– Ты честно скажи, ты на травке? – Вид его – жалкий и растерянный – был печален. Незнакомка же как сидела, взглядом водя по страницам, так и осталась в этом состоянии и позе почти без движения. Разве что редкое слабое дыхание могло в ней выдать жизнь. Тихон постоял какое-то время, бесполезно выжидая если не ответа, то хотя бы капли внимания, а затем, ничего не добившись, уже больше себе, нежели девушке, выдал обиженное и разочарованное:

– Ну и псих…

После этой маленькой и слабой попытки выместить обиду он подтянул лямки рюкзака и пошёл по дороге в деревню. Впереди она постепенно брала влево так, что пройденный путь закрывался после этого поворота плотной еловой стеной. Тихон и сам не заметил, как в нос ему ударил приятный дымок, что сонными облачками поднимался от старых закопчённых труб. Топили бани. Слышались отовсюду приятные стрекот и щебет птиц – крылатых вестников тепла, которые вот-вот окончательно скинут Зиму с ледяного трона.

Дорога к домику – небольшому, порядком обветшалому, но всё ещё сохранившему красивую деревянную резьбу оконных рам и крылечка под навесом – не заняла много времени, во-первых, потому что сам дом находился почти на окраине деревни. Во-вторых, деревня уже давно была не деревней, а скорее, деревушкой – маленьким ответвлением остальной, тоже запущенной, но не настолько забытой сельской жизни. Даже когда Тихон маленьким приезжал сюда и оставался на один-другой месяц лета, место это в тени лесов прятало только домиков сто тридцать. Мшистые у своих деревянных и кирпичных оснований, древние, они, казалось, родились на этом свете на целые века раньше нынешних хозяев и были колыбелями и дедам их, и прадедам.

Калитка в домик его – узкая дверца в косом заборе, исцарапанном гулящими по всей деревушке котами – была не закрыта на толстый железный засов, её запирал только простой замок, открывающийся от поворота ручки, которую Тихон ещё с детства запомнил красной, большой, круглой и серьёзной, как вентиль на шлюзе подводной лодки. Только теперь, по прошествии многих лет, увидев ручку ещё раз, он понял, что это была действительно самая настоящая ручка, только не от двери, а от старого советского крана. И ржавую эту баранку дед Тихона – человек весёлый, но запомнившийся плоховато – незадолго до кончины своей почистил и ввинтил в старое дерево калитки, покрасив вместе с досками в красный. Только деда нет уж как десятый год, дерево чуть погнило и потрескалось, а ручка, показав тёмный металл из-под трещин в высохшей и кое-где облезшей краске, снова начала рыжеть.

Тихон странно метался. С одной стороны, ему хотелось поскорее зайти домой, снять с себя надоевшие тяжелые и немного налитые потом вещи, так не по погоде напяленные на худое и хилое тело, с другой же он мялся. Внешне он снова, как и во всякий момент волнения, застыл столбом, но внутри колыхался и бился, как малый листик чахлой берёзы на сильном ветру. Было что-то, что он не мог ни объяснить, ни понять, но приблизительно, если б его попросили, назвал то гнетущее чувство волнением или, быть может, сомнением. Тихон был человек молодой и, как часто бывает с особами столь юными и неопытными, обладал крайней нерешительностью. Всё его волнение, до этого гуляющее по мягкому телу одною волною, всё-таки собралось и выразилось в одну чёткую мысль: «А правильно ли я поступил? Может не стоило так вот их слушать? Сидел бы сейчас дома, играл бы в приставку. Может, обошлось бы?». Вопросы эти, сколько бы он ни задавал их себе, не рассеивались бесследно, ровно как и не получали себе в пары ответы, а потому всё, что мог сделать Тихон, он сделал. А именно, с громким и печальным вздохом открыл калитку и вошёл внутрь.

Дворик, пред ним представший, вид имел запущенный и печальный. Всё, ровным счётом, что в нём было: от ржавой сеточной завалившейся оградки между одним огородом и соседним, и до самого дальнего угла, в котором дремал полуразрушенный гнилой сарай, даже в жаркие часы лета меж половицами своими держащий сырость, всё носило печать слабости. Любой, кто прошёл бы мимо и в щели заборных досок увидел бы хоть малую часть этого хаоса, тотчас бы сказал, что земля эта когда-то была почитаема, что дом и небольшой огород уважались и возделывались своими хозяевами безмерно, но сейчас, когда молодость их и силы, как песок в часах, упали на дно, когда некому стало перекапывать заросшую сорняками землю, красить дом, перестилать доски в трухлявом сарае, запустение опустилось на дом и садик пред ним.

Путь к двери Тихон прошёл медленно, внимательно озираясь по сторонам. Место это он запомнил цветущим раем, в который хотел вернуться, но который теперь был ему будто бы недоступен. От этого сильно щемило сердце, а у уголков глаз уже наворачивались слёзы. Нельзя было сказать, что Тихон плакса, потому что никто так сказать не мог, ведь на людях он и не плакал. Но, поскольку человек это был одинокий и затравленный, он часто нуждался в поддержке, однако получить её ни от кого не мог. И, как почти все подобные ему люди, Тихон часто в минуты сильных стрессов и тяжелых невзгод обращался к единственному, как ему казалось, средству, помогающему в таких ситуациях – к жалости к самому себе. Она, эта самая жалость, как чудодейственная пилюля, приходила лавиной слёз по ночам в подушку и забирала с собой все печали. Он знал, что сейчас, в столь сокровенный момент, когда на него никто не смотрит, он мог бы снова окунуться в этот скверный омут, но, взяв себя в руки, откинул ностальгическую грусть и вошёл в домик.