Алексей Зайцев – Тени древних. Хроники тварей. Рассказы (страница 6)
– Через месяц он вернулся. Просто пришёл домой. Как будто никогда и не умирал.
Я слушал, как в соседней комнате капает вода. Медленно, с интервалами, от которых кровь стыла в жилах. Кап. Кап. Кап. Как пульс умирающего.
– Как именно это работает? – спросил я, пытаясь держать голос ровным, профессиональным. Как будто я просто собирал информацию для статьи. Как будто всё это могло поместиться в газетную колонку.
– Я не знаю. Никто не знает, – Ларин потянулся за новой сигаретой, но пачка оказалась пустой. Его пальцы нервно смяли её. – Это древнее знание. Из времён, когда границы между мирами были тоньше. Когда люди верили в Тех, Кто Ждёт В Темноте.
– Но что-то ты всё-таки понял. Что-то ты знаешь.
Ларин сглотнул, кадык на его тощей шее дёрнулся, как пойманная в силок птица.
– Это не тот человек, которого она потеряла. Это… существо, которое носит его лицо, как театральную маску. Оно копирует память, голос, привычки. Но это не он. Это как… – он запнулся, подбирая слова, – как если бы ты взял фотографию человека и создал его идеальную копию. Внешне всё правильно, но внутри… пустота. Или что-то ещё более страшное.
– И что оно хочет? – мой диктофон продолжал запись, красный огонёк мигал в полумраке комнаты, как тревожный сигнал.
Ларин посмотрел на меня так, будто я задал самый глупый вопрос на свете. Его глаза расширились, и на секунду мне показалось, что в них отражается что-то, чего нет в комнате.
– Оно хочет жить. Оно хочет быть здесь. Оно хочет… чувствовать. Понимаешь? Эти… существа… они не живые, в нашем понимании. Они не мёртвые. Они – нечто иное. И они завидуют нам. Нашей способности чувствовать. Дышать. Любить. Бояться.
– А цена? – я вспомнил старую мудрость, которую вычитал в каком-то древнем фолианте во время работы над другой статьёй. – Должна быть цена. Всегда есть цена.
Он снова перевёл взгляд в сторону, на символ в углу комнаты. Тот будто пульсировал в тусклом свете.
– Он не просто так вернулся. Он… он питается.
– Чем? – я почувствовал, как холод пробирается под рубашку, несмотря на духоту комнаты.
Ларин закрыл глаза, словно не желая видеть реакцию на свои слова.
– Людьми.
Я почувствовал, как что-то тяжёлое, ледяное скользит по позвоночнику, от затылка до поясницы. Словно чья-то невидимая рука.
– Ты хочешь сказать…
– Я хочу сказать, что рядом с ним людям становится хуже. Они слабеют. Они теряют память, частицы себя. Их сознание… пустеет. Высыхает, как колодец в засуху. Как будто что-то высасывает из них жизнь, но так медленно, так изощрённо, что они даже не замечают. Пока не становится слишком поздно.
Я вспомнил Эвелину.
Её бледность, почти прозрачную кожу с проступающими венами. Её нервозность, дрожащие руки. Её странные провалы в памяти, о которых она обмолвилась во время нашего разговора.
Она уже была его жертвой. Его первой жертвой. Женщина, которая так любила мужа, что готова была вернуть его из небытия, теперь медленно угасала, питая существо, носящее его лицо.
Ирония, от которой хотелось кричать.
Снаружи начался дождь. Его капли барабанили по карнизу, как пальцы нетерпеливого посетителя. Небо почернело, хотя до заката было ещё далеко.
– Как его остановить? – спросил я, поражаясь собственному спокойствию. Где-то глубоко внутри я знал, что должен бежать. Забыть об этой истории. Уничтожить запись. Никогда не возвращаться. Но другая часть меня – та часть, которая сделала меня журналистом – жаждала правды.
Ларин покачал головой, его движения были резкими, дёргаными, как у марионетки с запутанными нитями.
– Я не знаю. Я не уверен, что его вообще можно остановить.
– Но есть способ? Должен быть способ, – я наклонился вперёд, чувствуя, как скрипит стул подо мной.
– Может быть. В тех же текстах, откуда взят ритуал вызова, упоминается… обратный процесс. Отсылка. Но это опасно. Это… – он запнулся, словно пытаясь подобрать слова для того, что не поддаётся описанию, – это может открыть двери, которые должны оставаться закрытыми.
– Говори, – мой голос звучал хрипло, словно я не использовал его долгие годы.
Он открыл рот…
И тут лампочка над нами замигала. Раз. Другой. Третий. Медленные, гипнотические пульсации, от которых на стенах плясали тени, складываясь в узоры, которые не должны существовать в евклидовой геометрии.
Воздух в комнате изменился. Стал… плотнее. Тяжелее. Словно атмосфера уплотнилась до состояния жидкости, и каждый вдох требовал усилий.
Как будто что-то вошло внутрь. Что-то, чему здесь не место.
Ларин замер. Его глаза расширились до невозможности, став почти идеально круглыми, белки налились кровью.
– О, нет… – прошептал он, и в этом шёпоте был такой ужас, что мои внутренности словно покрылись инеем. – Он здесь. Он нашёл меня. Он…
Я потянулся к карману, где лежал складной нож – жалкая защита против… чего? Я сам не знал.
Но было поздно.
Воздух сгустился ещё больше, приобретая маслянистую консистенцию, и в углу комнаты, где был нарисован символ, словно из ниоткуда появилась фигура.
Ричард.
Только это был не тот ухоженный, вежливый человек, которого я видел в доме на окраине города. Не тот, кто улыбался и предлагал мне чай, обсуждая свою «счастливую» семейную жизнь.
Эта штука была выше. Тоньше. Её конечности казались слишком длинными, слишком гибкими, словно в них было больше суставов, чем положено человеку. Кожа – бледная до синевы, натянутая на череп, как пергамент. Волосы – редкие, безжизненные.
Но глаза… Глаза были хуже всего. Они были бездонными. Абсолютно чёрными, без белков, без зрачков. Как два провала в бесконечность. Как две чёрные дыры, поглощающие свет и надежду.
Ричард медленно поднял руку – слишком медленно, словно движение происходило под водой. Его пальцы были длиннее, чем я помнил. И, кажется, их было больше пяти.
Ларин вскрикнул, звук, полный такого первобытного ужаса, что мои волосы встали дыбом. И я увидел, как что-то невидимое, неосязаемое тянется от существа к человеку. Нечто, что можно было скорее почувствовать, чем увидеть. Как будто сама ткань реальности растягивалась между ними.
Ларин судорожно дёрнулся, выгнувшись дугой, его лицо исказилось в немом крике, глаза закатились, показывая только белки…
А потом он просто упал. Безвольно, как тряпичная кукла с обрезанными нитями.
Я не успел среагировать. Не успел даже моргнуть. Всё произошло за доли секунды.
Тварь медленно повернула голову и посмотрела на меня. Её движения были неестественными, словно она не до конца понимала, как работает человеческое тело.
Я вжал спину в стул, не в силах пошевелиться. Какая-то примитивная часть моего мозга, та, что сохранилась от древних предков, кричала: не двигайся. Хищник реагирует на движение.
И тогда она улыбнулась.
Господи, лучше бы она этого не делала. Потому что её рот открылся шире, чем должен открываться человеческий рот. Гораздо шире.
– Оставь это, – прошептала она голосом Ричарда, но с какими-то новыми обертонами, словно за его голосом скрывались другие, более древние голоса. – Оставь свои вопросы. Свои поиски.
Я не ответил. Не уверен, что вообще мог говорить в тот момент.
– Просто уйди, журналист. Уйди и забудь. Пока ещё можешь, – существо наклонило голову под невозможным углом. – Пока я позволяю.
А потом её не стало. Просто исчезла, словно кто-то стёр её из реальности одним движением невидимой руки. Только воздух в том месте, где она стояла, всё ещё шевелился, как будто от сильного жара.
Ларин лежал на полу, его глаза были открыты, но смотрели в пустоту. В абсолютную, непроглядную пустоту.
Я потряс его за плечо, чувствуя, как дрожат мои руки. Тело было тёплым, но… пустым. Как оболочка. Как сброшенная кожа змеи.
Ларина больше не существовало. То, что делало его человеком, то, что делало его им, было высосано, поглощено, уничтожено.
Я встал на дрожащих ногах. Мой диктофон всё ещё записывал. Красный огонёк мигал в темноте, как маяк.
И тогда я понял, что сделал первый шаг в ад. И что обратной дороги уже нет.
Потому что оно знало меня. Знало, кто я. И теперь… оно будет следить.
За окном завывал ветер, как будто сама природа скорбела о том, что случилось в этой комнате. О том, что теперь бродит по нашему миру, прикидываясь человеком.
И я был единственным, кто знал правду.