Алексей Зайцев – Тени древних. Хроники тварей. Рассказы (страница 5)
Я не спал.
Полночь давно миновала, а сон всё не приходил, скрываясь где-то в тех глубинах сознания, куда я боялся заглядывать. Стоило мне закрыть глаза, как в темноте начинали двигаться тени – не просто шевелиться или ползти, а именно двигаться, как будто я смотрел киноленту, смонтированную существами, чуждыми человеческому восприятию. Они перемещались рывками, словно кто-то вырезал кадры из реальности, оставляя лишь отрывистые фрагменты движения, не предназначенные для человеческих глаз.
В тишине ночи мой разум, лишённый отдыха, породил мысль, которая вытеснила все остальные.
Этот «Ричард» – он не человек.
Нет, внешне он, может, и был человеком. Возможно, он даже помнил, как быть человеком – говорил правильные слова, делал правильные жесты, улыбался, когда требовалось улыбаться. Но внутри него… зияла пустота. Или нечто гораздо более страшное – нечто, чего мне, простому журналисту Александру Найману, лучше не понимать, если я хочу сохранить рассудок.
Проблема была гораздо глубже, чем я изначально предполагал.
Если он вернулся, значит, кто-то его вернул. Кто-то знал как. Кто-то владел знаниями, которые не должны существовать в мире современной науки и разума.
А я знал, куда идти за ответами. К человеку, чьё имя всплыло в моих заметках, когда я начал копаться в странных историях этого города. К человеку, который, как шептались, знал слишком много о том, что лежит за гранью смерти.
Улица Металлистов, дом 17, возвышался над остальными зданиями района, как мрачный обелиск из прошлой эпохи. Старый доходный дом из потемневшего кирпича, в котором когда-то жили инженеры и их семьи. Теперь – заброшенные квартиры, сырые стены, пропитанные запахом плесени, и несколько жильцов, которым некуда больше идти. Или тех, кто предпочитает скрываться от мира, который уже не понимает.
Один из них – Эдвард Ларин.
Его я и искал.
Подъезд встретил меня гулким эхом шагов и запахом сырости, который, казалось, проникал под кожу. Потускневшие лампы на лестничных площадках едва разгоняли тьму, а некоторые и вовсе не работали, создавая карманы непроглядной темноты между этажами. В этих карманах, в самой их глубине, мне чудились медленные движения – то ли игра теней, то ли что-то более реальное, чем сама реальность.
Наконец я добрался до нужной двери. Облупившаяся краска, потемневшая латунная табличка с выцветшими буквами, которые невозможно было разобрать. Но я знал – это здесь.
Дверь была закрыта. Я постучал. Один раз. Второй. После третьего удара за ней послышались шаги – медленные, осторожные, словно человек на той стороне боялся разбудить что-то, дремлющее в глубине квартиры.
– Кто? – голос был хриплым, как будто его обладатель долго молчал.
– Журналист. Александр Найман.
– Не знаю такого, – в голосе появились нотки настороженности.
– А я знаю тебя, Эдвард.
Молчание. Тяжёлое, вязкое, как будто время застыло между нами.
Затем – щелчок замка. Сухой, как треск ломающейся кости.
Дверь открылась ровно на столько, чтобы я увидел половину лица. Мужчина лет пятидесяти, в старом потертом халате с пятнами неизвестного происхождения, с потухшей сигаретой, зажатой между потрескавшимися губами. Волосы – редкие, седые, всклокоченные. Бледный, с кругами под глазами такими тёмными, словно кто-то нарисовал их углём. Но – живой. По крайней мере, физически.
– Чего надо? – слова процедил сквозь зубы, не вынимая сигарету изо рта.
– Поговорить. О Ричарде Харитонове.
Его зрачки расширились так резко, что на мгновение показалось, будто глаза стали полностью чёрными. Он быстро оглянулся через плечо, словно услышал что-то внутри квартиры, затем снова посмотрел на меня. Потом на пустой подъезд за моей спиной.
– Входи, – произнёс он тихо, почти шёпотом. – Быстрее.
Квартира Ларина выглядела так, будто здесь давно не жили. Или, скорее, будто здесь жил человек, для которого понятие "жить" имело совсем иное значение, чем для большинства людей. Старый продавленный диван, заваленный книгами в потёртых обложках – многие на языках, которые я не узнавал. Пыльный деревянный стол, покрытый странными символами, вырезанными, казалось, ножом прямо в древесине. В углу, на полу, – нарисованный мелом символ, похожий на перевёрнутую букву «Ж», но с дополнительными линиями, которые складывались в нечто, чему я не мог подобрать название.
Запах здесь стоял тяжёлый – смесь табачного дыма, сырости и чего-то ещё… чего-то неестественного, словно запах разложения, но не физического, а духовного.
Я сел на шаткий стул, он – напротив, у окна, через мутные стёкла которого едва пробивался серый свет пасмурного дня.
– Знаешь Ричарда Харитонова? – спросил я напрямую, вынимая из кармана диктофон и включая запись.
Ларин вздрогнул так сильно, что халат соскользнул с его тощего плеча, обнажая бледную кожу, покрытую странными язвами, похожими на следы ожогов.
– Кто тебе сказал? – в его голосе слышался неприкрытый страх. – Откуда ты узнал про него? И про меня?
– Его жена. Эвелина. Она утверждает, что ты каким-то образом связан с его… возвращением.
Ларин резко встал, его колени хрустнули, как сухие ветки, и он, прихрамывая, пошёл к окну. Там он замер, его пальцы нервно барабанили по подоконнику, ритмично, словно отбивая какой-то известный только ему такт.
– Уходи, – пробормотал он, не оборачиваясь, его голос звучал глухо, словно из-под воды. – Уходи, пока ещё можешь.
– Нет.
– Я серьёзно, – он повернулся, и я заметил, что его глаза слезятся. – Ты не понимаешь, во что вмешиваешься. Это не для статей в твоей газете. Это не для человеческих глаз и ушей.
– Так объясни. Я здесь не ради сенсации.
Он посмотрел на меня. Долго. Его взгляд казался одновременно пустым и бесконечно глубоким, словно колодец, в который боишься заглянуть.
А потом тихо, едва слышно, произнёс:
– Он мёртв.
– Я знаю, – ответил я. – В том-то и дело.
– Нет. Ты не понял, – Ларин сделал шаг вперёд, его лицо исказилось, словно от физической боли. – Он. Мёртв. Понимаешь? МЁРТВ.
– Я только что с ним говорил. Вчера. В его доме.
– Это не он.
Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок, несмотря на духоту комнаты.
Ларин нервно выдохнул, вынул изо рта сигарету, посмотрел на неё, словно забыв, что она была там, и бросил в переполненную пепельницу на столе.
– Ты думаешь, мёртвых можно просто… вернуть? – он говорил медленно, будто объяснял что-то ребёнку. – Что это как будто открыть старый ящик и достать оттуда что-то забытое? Найти в архиве потерянную запись и воспроизвести её?
Я не ответил, но включил диктофон на запись. Что-то подсказывало мне, что это важно. Что это нужно сохранить.
– Это не он, – повторил Ларин, его голос стал ещё тише, словно он боялся, что стены могут услышать. – Это то, что пришло вместо него. То, что носит его лицо, как маску. Говорит его голосом, как умелый имитатор. Но внутри…
– Откуда? – перебил я его, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Откуда это… пришло?
Он медлил, его глаза беспокойно метались по комнате, словно он искал слежку. Или свидетелей.
– Есть… места, – наконец сказал он, голос дрожал. – За гранью. Между мирами. Между жизнью и смертью. Там, где время и пространство теряют смысл. В этих… промежутках… живут… вещи. Сущности. Древние, голодные сущности, которым нет имени на человеческих языках. Они ждут. Слушают. И если к ним обратиться… если знать правильные слова, правильные символы…
– Кто обратился? – я чувствовал, как пересыхает во рту.
Он опустил голову, плечи поникли, словно под тяжестью невидимого груза.
– Она.
Я не сразу понял, но потом меня словно пронзило током.
– Эвелина?
Он кивнул, его подбородок коснулся впалой груди.
– Она пришла ко мне несколько месяцев назад. В дождливую ночь, насквозь промокшая, но словно не замечающая этого. Говорила, что не может жить без него. Что каждую ночь видит его в кошмарах. Что слышит его голос. Плакала. Была готова на всё. На. Всё.
– И ты ей помог, – это не был вопрос.
– Я… я не хотел! – в его голосе была паника, настоящий животный страх. – Клянусь! Но она знала, что я раньше занимался этим. Знала, что у меня есть книги, знания. Что я изучал… то, что лежит за гранью. Она умоляла. И я…
Он провёл руками по лицу, и я заметил, что на его ладонях тоже были странные шрамы – идеально круглые, словно кто-то прожёг их сигаретой.
– Я дал ей текст. Старый ритуал. Из книги, которую я не должен был хранить. Я сказал, что это не сработает. Что это просто древние слова, суеверия. Что мёртвые не возвращаются, Александр. Они не должны возвращаться.
Он поднял голову, и в его глазах стоял ужас, чистый, первобытный ужас создания, столкнувшегося с чем-то, что находится за пределами понимания.