Алексей Зайцев – Тени древних. Хроники тварей. Рассказы (страница 4)

Каждое воспоминание, которое он перечислял, казалось, висело в воздухе – почти осязаемое, почти видимое, словно картинка из старого диафильма. Но было в этих образах что-то неправильное – словно фотографии, на которых лица размыты или искажены.

– Нет, – её голос дрожал, но в нем появилась сила. Сила отчаяния. – Ты… ты путаешься в деталях. Я не боялась плавать. Это ты боялся.

Он моргнул – слишком медленно, слишком синхронно обоими глазами, как рептилия.

– Ты ошибаешься, – сказал он, и в его голосе проскользнула странная нота – не раздражение, не гнев, а что-то более примитивное. Голод.

Она покачала головой, отступая к двери, словно готовилась к бегству.

Я смотрел на него, пытаясь разгадать загадку, которую представляло собой это существо. Человек ли это? Или нечто, надевшее человеческую кожу, как костюм?

– В зеркало смотритесь? – спросил я, вспомнив старые сказки о том, что некоторые создания не отражаются в зеркалах.

Он повернулся ко мне. Движение было слишком резким, словно его шея не имела промежуточных положений.

– Конечно.

– И что видите?

Он усмехнулся, и на мгновение мне показалось, что его улыбка стала шире, чем позволяла анатомия человеческого лица.

– Себя.

– Могу я посмотреть ваше свидетельство о рождении? Паспорт? – я старался, чтобы мой голос звучал профессионально и отстраненно, но внутри меня нарастал иррациональный ужас.

– Они в спальне, – сказал он, и его взгляд на секунду стал более… фокусированным, словно он смотрел уже не на меня, а сквозьменя.

– Можно? – я уже жалел о своем вопросе, но отступать было поздно.

Он помедлил, затем кивнул с таким видом, словно предоставлял мне право самому решить свою судьбу.

Я встал. Прошёл в указанную дверь, чувствуя, как его взгляд сверлит мою спину, словно физическое прикосновение ледяных пальцев к позвоночнику.

Спальня была аккуратной, опрятной – слишкомаккуратной. Ни единой складки на покрывале кровати, ни пылинки на поверхностях, ни одной вещи не на своем месте. Это была не комната, в которой жили, а музейная экспозиция, имитация жилого пространства.

На тумбочке стояли фотографии – их свадьба, отпуск, ещё какие-то семейные моменты. Я наклонился, чтобы рассмотреть их внимательнее, и кровь застыла в моих жилах.

На каждом снимке Ричард улыбался точно одинаковой улыбкой. Не похожей, а идентичной— как будто одно и то же выражение лица было вклеено на разные фотографии. И еще кое-что: на некоторых снимках его глаза смотрели не в камеру, а словно в сторону, на что-то за пределами кадра. На что-то, чего не должно было быть там.

Я открыл шкаф, стараясь не выдать дрожь в руках.

Рубашки, пиджаки, стопки сложенного белья – всё было разложено с пугающей, нечеловеческой точностью, словно измеренное линейкой. Даже складки на одежде казались слишком правильными, словно они были не результатом естественного сгиба ткани, а чьей-то намеренной имитацией.

В нижнем ящике я нашёл документы, аккуратно сложенные в папку. Рука, которой я взял паспорт, дрожала, как у алкоголика в абстиненции.

Я открыл документ. Фотография. Имя. Всё в порядке.

Но когда я перевернул страницу…

Что-то изменилось.

Буквы.

Они были правильными, но в то же время… живыми. Они двигались, пульсировали, словно текст был написан не чернилами, а каким-то органическим веществом, живой тканью, которая дышала на странице. Они шевелились на грани зрения, складываясь в узоры и фигуры, которые никогда не должны были существовать в нашей реальности.

Я нахмурился, пытаясь сосредоточиться, пытаясь убедить себя, что это просто игра воображения, усталость или страх. Но чем дольше я смотрел, тем больше буквы расплывались, словно тая, словно превращаясь в крошечные рты, которые беззвучно произносили слова на языке, слишком древнем для человеческого понимания.

Я моргнул.

Текст был нормальным.

Обычные буквы, обычные штампы. Никакого движения. Никаких узоров.

Тогда я понял, что дышу слишком тяжело, слишком громко – как загнанное животное. И что в комнате слишком холодно, настолько, что мое дыхание превращалось в пар перед лицом.

В зеркале напротив я увидел свое отражение – бледное, с расширенными зрачками и выражением ужаса, которое я не мог скрыть.

Я закрыл паспорт и оглянулся.

У зеркала стоял Ричард.

Я не слышал, как он вошёл. Не слышал шагов, скрипа двери, ничего. Он просто появился, как будто материализовался из воздуха.

Он смотрел на себя в зеркало с выражением странного… любопытства? Как будто не узнавал собственное отражение. Или как будто видел в нем что-то, чего не видел я.

– Ну? – спросил я, и мой голос прозвучал слишком высоко, слишком напряженно.

Он повернулся ко мне, и в этом движении было что-то нечеловеческое – словно не мышцы и кости поворачивали его тело, а какой-то иной механизм, чуждый анатомии.

– Я же говорил, – произнес он, и его губы сложились в улыбку, которая не достигала глаз.

Я перевёл взгляд на зеркало, чтобы увидеть его отражение.

И тогда я понял, что было не так.

Его отражение двигалось с едва заметной задержкой. Крошечной, неуловимой для случайного взгляда – но я смотрел внимательно. Когда он поворачивал голову, отражение следовало за ним с микроскопической паузой, как эхо следует за звуком. Когда он моргал, его отражение закрывало глаза на долю секунды позже.

Как будто зеркало отражало не его, а кого-то, кто имитировал его движения. Или как будто между ним и его отражением лежала тонкая, но непреодолимая грань между двумя разными реальностями.

Я почувствовал, как по спине ползёт ледяной пот, и волосы на затылке становятся дыбом от первобытного, животного страха.

Я сунул паспорт в карман и быстро, почти бегом вернулся в гостиную, где Эвелина стояла в той же позе, застывшая, словно статуя.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я, не глядя на Ричарда, который появился в дверях спальни с той же сверхъестественной бесшумностью.

Эвелина тут же поднялась, как марионетка, которую дернули за нитки.

– Мы пойдём, – добавил я, уже направляясь к двери, не в силах провести в этом доме ни секунды дольше.

Ричард улыбнулся – широко, неестественно широко, обнажая слишком много зубов.

– Приходите ещё, – сказал он, и в его голосе мне послышалась странная нота: не приглашение, а обещание. Как будто он знал, что мы вернемся, хотим мы того или нет.

Я даже не ответил. Я схватил Эвелину за руку – холодную, как лед – и практически вытащил ее из дома, чувствуя, как паника нарастает в груди, грозя превратиться в крик.

Дверь закрылась за нами с тихим, почти нежным щелчком.

Мы стояли на улице. Ночной воздух, даже пропитанный выхлопными газами и городской грязью, казался невероятно чистым и живым после затхлой атмосферы дома.

Эвелина закрыла лицо руками, и её плечи задрожали – но не от рыданий. От беззвучного, истерического смеха.

– Вы видели? – спросила она, и в её голосе звучало странное облегчение. Облегчение человека, который наконец нашел подтверждение своему безумию.

– Да, – ответил я, доставая сигарету.

Я закурил. Дрожащими руками. Огонек зажигалки казался единственным теплым, живым пятном в холодной ночи. Дым наполнил легкие, и я почувствовал, как никотин начинает медленно успокаивать нервы.

– Что это? – спросила Эвелина, и её голос дрожал. – Что это за… существо?

Я покачал головой, выдыхая дым, который в холодном воздухе свивался в причудливые фигуры, похожие на древние руны или символы, не предназначенные для человеческих глаз.

– Не знаю, – ответил я честно. – Но мы это выясним.

Я бросил последний взгляд на дом. В окне спальни мелькнула тень – высокая, неподвижная фигура, слишком прямая, слишком неестественная. Она стояла там, наблюдая за нами, и я знал, что она будет наблюдать, даже когда мы уйдем. Даже когда мы попытаемся забыть.

И я знал, что дело только начинается. Что мы только слегка приоткрыли дверь в нечто гораздо более древнее, более ужасное, чем мы могли представить. Нечто, что могло разрушить саму ткань реальности, если позволить ему просочиться в наш мир.

Нечто, что уже начало свою работу.