Алексей Зайцев – Тени древних. Хроники тварей. Рассказы (страница 7)

Ларин больше не был Лариным.

Я повидал мёртвых людей за свои годы в журналистике. Видел их в моргах, где воздух стоял густой и холодный. Видел на местах преступлений, где их тела лежали, скрюченные в неестественных позах. Видел на войне, где смерть была обыденностью. Но это… это было нечто совершенно иное.

Он дышал перед мной. В этом не было сомнений. Его грудь поднималась и опускалась в призрачной имитации жизни. Его сердце, вероятно, всё ещё механически гнало кровь по венам. Но в его глазах зияла пустота столь глубокая, что казалось, будто смотришь в заброшенные колодцы, которые веками не знали дневного света.

Что-то исконное и древнее вынуло из него всё, что делало его человеком – душу, сознание, всю его суть – и оставило лишь пустую оболочку, безвольную марионетку с оборванными нитями.

Тишина в комнате давила на уши. В воздухе висел запах – едва уловимый, но отвратительный, как будто что-то начало разлагаться прямо здесь, хотя никакого видимого источника не было.

Я осторожно протянул руку и тронул его за плечо. Ткань рубашки была холодной, влажной, словно он долго стоял под моросящим дождём.

– Ларин?

Он не шевельнулся. Его взгляд оставался прикованным к какой-то невидимой точке.

– Эдвард, ты слышишь меня?

Долгое, мучительное мгновение ничего не происходило. Затем он моргнул. Медленно, мучительно медленно, как древнее существо, которое пытается вспомнить, как работает человеческое тело. Его веки опустились и поднялись с тяжестью погребальных плит.

– Он взял меня, – прошептал Ларин.

Его голос… Боже, этот голос. Он был пустым, мёртвым, как сквозняк в заброшенном доме, где никто не жил уже десятилетиями. Слова сочились из его уст, как холодная вода из треснувшей трубы.

– Забрал то, что было моим.

По моей спине пробежал холодок, острый, как лезвие ножа. Мои пальцы невольно сжались на диктофоне в кармане – старая привычка журналиста, всегда готового записать свидетельство. Но сейчас я не был уверен, что хочу сохранить это.

Я сглотнул тугой комок в горле. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, тяжелее, насыщенный невидимым присутствием чего-то… нечеловеческого.

– Ты говорил, что он питается людьми. Это ты имел в виду?

Ларин не ответил. Он просто сидел на полу, слегка покачиваясь взад и вперёд, как сломанная заводная кукла, у которой иссякает завод. Ритмичное, гипнотическое движение. Туда-сюда. Туда-сюда. Механический метроном отсчитывал секунды в пустоте, которая когда-то была человеком.

И тут меня озарило понимание. Ужасное, леденящее кровь озарение.

Этот "Ричард" не просто высасывал энергию, не просто вытягивал жизнь, как вампир из древних легенд.

Он пожирал людей.

Но не их плоть, превращая её в прах и тлен. Не их кровь, насыщая себя алой жидкостью.

Он пожирал их сознание. Их личность. Их душу. Всё, что делало их теми, кем они были.

Он поглощал их сущность.

И сейчас он был сыт. Насытился Лариным до краёв.

Ларин уже был мёртв. Хотя его тело ещё не получило этого послания.

Я медленно поднялся на ноги, чувствуя, как мои колени дрожат. Холод пробирал до костей, и дело было не в температуре комнаты. Это был первобытный страх – страх перед тем, что древнее, непостижимое и безжалостное.

В кармане пиджака я нащупал свой старый верный пистолет. Журналистская этика и законы оказались бессильны перед тем, что я увидел за эти дни. Давно я не брал оружие с собой на задание, но инстинкт самосохранения взял верх над профессиональными принципами.

Я направился к двери, ощущая, как вес мира давит на мои плечи.

– Прости, Ларин, – пробормотал я, бросая последний взгляд на пустую оболочку человека, с которым я пил кофе всего несколько дней назад. – Я найду то, что сделало это с тобой. И я остановлю это.

И оставил его там. Наедине с пустотой, которая теперь была его единственным компаньоном.

Я нашёл Эвелину в мотеле на окраине города – обветшалом здании, которое, казалось, было построено из тоски и отчаяния. Неоновая вывеска мерцала в сумерках, как предсмертный хрип умирающей звезды. Дождь моросил, окутывая всё вокруг серой пеленой, размывая границы реальности.

Она выглядела значительно хуже, чем днём. Её кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок алебастра, словно вся кровь отхлынула от поверхности. Тёмные круги под глазами напоминали синяки – глубокие, болезненные провалы в череп. Когда она открыла мне дверь номера, её руки дрожали, а взгляд метался, как у загнанного животного.

Она тут же отвернулась, словно боялась, что я увижу в её глазах что-то ужасное. Или, что ещё хуже, не увижу ничего, как у Ларина.

– Ты уже знаешь, – тихо произнесла она. Её голос был тонким, как паутина, готовая порваться от малейшего дуновения.

– Да, – ответил я, и это короткое слово повисло между нами, тяжёлое, как надгробная плита.

Я закрыл дверь и сел на шаткий стул у стены, слушая, как дождь барабанит по крыше – монотонный ритм, похожий на пальцы, нетерпеливо стучащие по столу. Она стояла у окна, сжимая ладонями виски, словно пыталась удержать мысли внутри головы.

За окном проехала машина, её фары на мгновение осветили комнату, и тени прыгнули на стенах, как живые существа, жаждущие добычи.

– Ты пыталась вернуть его, – сказал я. Это не был вопрос.

Она вздрогнула, словно я ударил её. Её плечи напряглись под тонкой тканью блузки.

– Я… я просто хотела его вернуть, – прошептала она. В её голосе слышалась такая тоска, такая невыносимая боль, что на мгновение я почти понял её. Почти простил за то, что она выпустила на свободу.

Но только на мгновение.

Я почувствовал, как внутри меня поднимается злость – горячая, яростная, как лава, прорывающаяся сквозь корку безразличия, которую я так долго культивировал.

– Вернуть? – мой голос прозвучал резче, чем я намеревался. – Ты хоть понимаешь, что ты привела обратно? Ты имеешь хоть малейшее представление о том, что ты выпустила в мир?

Она резко обернулась, и в свете тусклой лампы я увидел, как её глаза сверкнули – не от слёз, а от какого-то внутреннего пламени, которое ещё не было полностью поглощено.

– Ты думаешь, я не знаю?! – закричала она, её голос сорвался на высокой ноте. – Думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, что это не он?! Что это… это что-то другое, что надело его лицо, как маску?!

Её слова отразились от стен, заполнили комнату отчаянием, а затем растворились в тишине. Только дождь продолжал своё монотонное постукивание.

Я не ответил. Что я мог сказать?

Она провела руками по лицу, размазывая слёзы и тушь, оставляя чёрные полосы, как военный камуфляж.

– Сначала он был… таким же. Как прежде, – её голос стал тише, наполнился воспоминаниями. – Он помнил всё. Каждую мелочь. Как мы встретились. Нашу первую ссору. Имя собаки, которая у меня была в детстве. Он говорил со мной так же, как тогда. Смеялся так же. Смотрел так же. Он был… идеальным.

Её голос надломился на последнем слове.

– Но потом… – она задрожала, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то немногое, что в ней ещё оставалось. – Потом он начал меняться.

– Как? – спросил я, доставая блокнот. Старая привычка, даже сейчас, когда я столкнулся с чем-то, что не поддавалось логике и рациональному анализу.

Она сглотнула, и в тишине этот звук показался неприлично громким.

– Он стал смотреть по-другому. Как будто через меня. Как будто я была стеклом, а он видел что-то за мной. Что-то… древнее. Голодное, – она сделала паузу, собираясь с силами. – А потом я начала забывать вещи. Маленькие. Ничтожные. Наши первые встречи, запах его кожи после душа, какие-то старые разговоры, которые раньше помнила наизусть. Они просто… стирались. Как будто кто-то медленно вычёркивал их из моей памяти. А он… – она сжала ладони в кулаки с такой силой, что костяшки побелели, – он становился живее. Как будто с каждым моим забытым воспоминанием он становился более… реальным.

Я закурил, позволяя дыму заполнить лёгкие. Потребность в никотине была почти болезненной – последний якорь в мире, который стремительно терял связь с реальностью.

– Он тебя ест, Эвелина, – сказал я, выдыхая дым. – Не твоё тело. Твою сущность. Твои воспоминания. Твою душу. Что бы это ни было, оно питается тобой.

Она вздрогнула, словно мои слова были физическим ударом.

– Я знаю, – прошептала она. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Может быть, она уже не могла.

– Почему ты не убежала? – спросил я, хотя часть меня уже знала ответ. – Почему ты не ушла? Не рассказала кому-нибудь? Не обратилась за помощью?

Она молчала. Только смотрела на меня тем пустым взглядом, который я начал узнавать.

И тут я понял. Осознание ударило меня, как товарный поезд.

– Ты не можешь уйти.

Она медленно кивнула, её движения были механическими, словно она была марионеткой на нитях.

– Он держит меня. Всегда. Везде, – её голос был едва слышен сквозь шум дождя. – Он как… как паутина. Он везде. Внутри меня.

Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось внутри моего существа. Что-то древнее и примитивное, что узнавало опасность на уровне инстинктов.