Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 8)

«Ишь, сука, со всем уважением!» – подумал Мишаня и, ощутив в душе умиротворение, ослабил хватку.

– Не бздо, лейтенант, – сказал он вслух, – знакомство состоялось, поехали.

Он затолкал понятых на заднее сиденье. С ними же определил соратника. Когда машина тронулась, Мишаня спросил:

– На деле был?

Не получив ответа, Мишаня обернулся. Оказалось, соратник уткнулся в телефон.

Колдырь, сидевший рядом с Моногаровым, ткнул лейтенанта в бок и просипел:

– Слышь, начальник. К тебе старший обращается.

Моногаров спрятал телефон в карман и сделал такое, от чего колдырь мгновенно выпустил воздух, согнулся пополам и захрипел, не в силах сделать вдох.

– Печень береги, – посоветовал Моногаров колдырю.

Мишаня одобрительно хохотнул:

– Ты там полегче, чтоб не скопытился раньше времени. Пускай сначала засвидетельствует.

– Жить будет, – заверил его лейтенант.

– Я говорю, в деле раньше бывал? – повторил вопрос Мишаня.

– На практике были выезды. А так нет, первый раз.

– Тогда сиди на жопе ровно, не проявляй инициативы, слушайся старших, – сказал Мишаня назидательно. – И главное, не бздо.

Через полчаса УАЗ миновал черную на белом фоне надпись «Бачурино», и машина поскакала по искусственным неровностям, именуемым в народе лежачими полицейскими. Вскоре с культурного асфальта свернули в проезд, засыпанный каменной крошкой, и наконец уперлись в перекрывающий проезд шлагбаум.

Слева от шлагбаума стояла обшарпанная, но явно обитаемая сторожевая будка. В открытом окошке угадывалось неясное шевеление. Выждав минуту и убедившись, что обитатель будки открывать проезд не намерен, водитель опустил стекло. Шевеление в будке прекратилось, а шлагбаум решительно поплыл кверху.

Миновав пост охраны и повернув налево, УАЗ оказался в тупичке из полудюжины домов. У двухэтажного коттеджа, обнесенного забором из профнастила, пассажиры УАЗа узрели «рено» пэпээсников.

Других машин в окрестностях не наблюдалось.

УАЗ притулился рядом с «логаном».

– Посиди с понятыми, – распорядился Мишаня и вылез из машины.

Солнце с безоблачного неба заливало Москву белым светом, слепило глаза. Прогретый солнцем воздух приятно согревал лицо. Тишина стояла почти кладбищенская, лишь какие-то птахи отчаянным щебетом нарушали патриархальную тишину подмосковной деревни.

Пронзительно пахло соснами, к хвойному духу примешивался едва ощутимый аромат топящейся печи.

Мишаня окинул взором не скрытые деревьями крыши коттеджей, кованые ограды и ворота, украшенные затейливыми орнаментами, сплюнул со злостью, подумал: «Откуда только бабки у них? Суки рваные…»

Из «логана» вылез плотный старлей с наглой физиономией. Мишаня с ним пересекался пару раз на вызовах. Имени старлея Мишаня не знал, а фамилию забыл. Как бишь его… Лошадиная такая фамилия.

Пржевальский, что ли?

Мишаня заглянул к ментам в машину. Разглядел второго пэпээсника и бабу лет пятидесяти: видать, та самая домработница.

Чтобы избежать рукопожатия, Мишаня стал с противоположной стороны и через крышу «логана» осведомился:

– Чего там?

Старлей вынул пачку, не торопясь вытянул сигарету и стал вдумчиво прикуривать. Зажигалка не желала зажигаться, гасла от порывов теплого ветра. Мишаня терпеливо наблюдал за процессом, пока обладатель лошадиной фамилии не совладал с зажигалкой, прикурил, убрал зажигалку в карман, сделал первую затяжку, выпустил дым, лишь тогда заметил Мишаню и лаконически ответил:

– Баба зажмурилась.

– Где?

– В гостиной.

– Как открыли дом?

– У домработницы ключи.

– Ну да… – буркнул Мишаня и сразу вспомнил: Будников. Фамилия пэпээсника Будников. Почти Буденный.

– Ничего не трогали? – спросил Мишаня.

Будников сделал вид, что не услышал вопроса.

Мишаня прошел в открытую калитку. Участок оказался небольшим. С правого торца боролся за жизнь жухлый цветник. На заднем дворе раскинулся нестриженый газон, желтоватые туи росли вдоль забора, а с левого торца Мишаня нашел аккуратный сарай, который в протоколе будет упомянут как хозпостройка для хранения уборочного и садового инвентаря. Мишаня дернул незапертую дверь, заглянул внутрь, ничего особенного не увидел. По стенам – стеллажи с цветочными горшками, две лопаты, газонокосилка, в углу сложена тротуарная плитка. Одним словом, во время обхода ничего интересного Мишаня не обнаружил. Стекла в окнах дома целы, задняя дверь заперта, по первому взгляду следов взлома или проникновения нет.

Ладно, проехали.

Мишаня вернулся к входной двери, надел одноразовые перчатки, на ноги натянул бахилы, приоткрыл дверь. Из дома немедленно потянуло теплой гнилью. Мишаню перекосило. Смрад разложения стоял такой, что воздух стал похож на растаявший протухший студень.

Опер отвернулся от набегавшей тошнотворной волны, набрал в легкие кислорода, распахнул дверь и устремился к закрытым окнам. В мгновение пересек прихожую и гостиную, совмещенную с кухней, не задерживаясь, перешагнул через труп. Достигнув цели, рванул запоры стеклопакетов, распахнул рамы, высунулся наружу по пояс, с облегчением выдохнул.

Легкий весенний сквозняк ворвался в дом, надул парусами тюлевые занавески. Дышать стало легче, но Мишаня темпа не сбавлял. Он вернулся на крыльцо, дверь подпер лежавшим рядом куском тротуарной плитки, чтоб не закрывалась от сквозняка. В прихожей стало светло, и Мишаня сразу увидел то, ради чего стоило опередить следака с экспертами, дышать тухлым воздухом и работать в одиночку без привычного напарника, – клатч сиреневой замши с логотипом в виде стоящих спиной друг к другу букв В.

Опер включил фонарик, осмотрел углы на стыках стен и потолка. Внутренних камер наблюдения нигде не было. Мишаня зашел в гостиную и пригляделся к виновнице торжества.

На теплом кафеле, запрокинув голову, лежала женщина. Длинный шелковый халат скрывал подробности телосложения, но для определения причины смерти тщательный осмотр не требовался. Мишаня зажал нос рукавом, склонился над телом, чуть сдвинул ворот халата и удовлетворенно хмыкнул: через всю шею жертвы пролегла иссиня-черная странгуляционная борозда. Что ж, по крайней мере, тут все ясно, пора приступать к главной части мероприятия.

Опер вернулся в прихожую, овладел клатчем и переместился в хорошо освещенную кухонную зону. Он действовал быстро и точно. Из клатча извлек кошелек, заглянул внутрь. Наличных не было. Тогда Мишаня вынул из тугих отсеков пластиковые карты, разложил их на кухонном рабочем столе, сделал снимок фронтальной стороны. Затем перевернул и снял тыльные стороны. По ходу заметил, что из шести карт банковских только две, но разбираться было некогда. Он рассовал карты по отсекам, кошелек вернул на место. Тут же отправил снимки карточек знакомому хакеру и почистил память телефона.

Помимо кошелька и всякой мелкой дряни в клатче обнаружился бумажник водителя, а в нем – водительское удостоверение. Мишаня переписал данные в блокнот. Прежде чем убрать документы, внимательно разглядел фото и заключил, что ничего была баба. Старовата, конечно, но в целом ничего, вдувабельная.

Покончив с делом, Мишаня спокойно огляделся. В кухне царила стерильная чистота. Ни тебе грязной чашки в раковине, ни крошек на обеденном столе, ни забытой вилки.

– Это кто же, мать родная, у тебя уборку сделал? – пробормотал Мишаня.

Он подошел к мойке, открыл нижний шкафчик. Под раковиной стояло порожнее мусорное ведро, даже пакета в нем не было. Мишаня хмыкнул: убийца удавил жертву, потом хладнокровно собрал и унес все, что могло дать зацепку следствию.

Ну ничего, не такие дела разматывали. Мишаня отсалютовал трупу и торжественно произнес:

– Не ссы, мать. Я за тебя кому-нибудь отомщу.

Он вернул клатч на консоль, вышел на крыльцо, стянул перчатки и бахилы.

Пэпээсники курили, с ними дымил вейпом юный соратник. Он что-то втирал ментам, те снисходительно слушали. При появлении Мишани соратник прекратил дозволенные речи и почтительно обратился к старшему по званию:

– Что там, товарищ майор?

– Удавили болезную, – ответил товарищ майор. – Давай по соседям: кто что слышал, видел, знает. Кого видели, кто приезжал. У кого есть наружные камеры, изымай записи. Землю носом рой, понял?

– Понял, – кивнул Моногаров. – Вон камера на заборе, с него начну.

Тут неприятный голос подала домработница, сидевшая в машине:

– Мне тута долго париться? Когда меня отпустите? Мне в туалет надо.

Букву «г» баба произносила с южнорусским прононсом, а манера речи вызывала в памяти яркий образ шумный базарной хабалки, торгующей мясом на центральном рынке разудалой кубанской станицы. Блюстители закона оставили вопросы без ответов. Баба, как ни странно, возмущаться не стала, очевидно, имела некоторый опыт общения с органами и понимала бессмысленность протестов.

Мишаня тем временем обратился к Будникову:

– Ты почему окна не открыл?

– Чтоб тебе жизнь медом не казалась.

– Ясно, – не обиделся Мишаня. – А в сарай заглядывал?

Тот пожал плечами: