Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 7)
Она обернулась к адвокату и ядовито осведомилась:
– Надеюсь, мы не обременили вас своим присутствием?
– Нисколько, – вежливо ответил Кандинский.
– И вы потратили не слишком много времени и сил?
– Я пришлю вам счет.
– Не сомневаюсь. Помогать людям – не ваше призвание.
Женщина взяла сына за руку, резко развернулась, устремилась к выходу. Сделав шаг, она немедленно наступила в лужу капучино, поскользнулась, налетела ногой на столик, ударилась о столешницу и возопила от боли.
– Осторо… – вскричал Гордей Алессандрович, но было поздно и он безнадежно закончил: – …жнее…
Опомнившись, бросился к холодильнику, извлек стеклянную бутылку с грузинской минералкой, подал ее женщине и скомандовал:
– Приложите к ушибу.
– Благодарю вас, – чуть не плача отозвалась гостья, проигнорировав предложение помощи.
Из глаз ее потекли непрошенные слезы, и, странное дело, в этот момент проступило что-то человеческое, настоящее. Гордей подумал, что она вполне может быть привлекательной, когда не кривляется, не играет роль, написанную собой для себя же.
Но прекрасное мгновение улетело, и гостья вновь обернулась мегерой. Она ухватила сына за рукав куртки и молча, не попрощавшись, потащила к двери.
– Матвей, мой номер у вас есть, звоните в любое время, – успел сказать Кандинский в спину клиенту.
Дверь захлопнулась, ответа не последовало.
Кандинский с тоской посмотрел на осколки разлетевшегося вдребезги бокала и грязновато-бежевую лужицу капучино, перевел взгляд на репродукцию картины «Адвокат направляется в суд», взвесил в руке бутылку, поморщился, сел в кресло, свинтив крышку, единым махом вылил в глотку половину содержимого.
За бортом свежая березовая листва аплодировала весеннему ветру, укрывала от посторонних взглядов сквер, выложенный новой плиткой. В окно влетала какофония погожего дня и глухой ритмичный рокот сабвуферов: видимо, неподалеку припарковался плохо воспитанный меломан. С монитора ноутбука покровительственно взирала Антонина Павловна Жулина.
– Молилась ли ты на ночь, Антонина? Когда ты знаешь за собою грех, не примиренный с милостью небесной, покайся в нем сейчас же, – предложил ей адвокат.
Жулина промолчала. Кандинский представил себе, как студент душит запуганную ректоршу.
«Помысли о своих грехах!»
«Чего бояться, я сама не знаю, раз нет за мной вины. Тебя лишь одного всегда ждала я и любила!» Умирает.
Занавес.
Аплодисменты.
Серия 3
Смена у Мишани началась хорошо.
Прямо скажем, просто отлично началась смена. Потому что одно дело – пилить спозаранку в спальный район, выгребать из дерьма вонючие трупы, осматривать грязные сортиры, рыться в помойных кухнях да беседовать с полоумными старухами, вся заслуга которых только в том и состоит, что жили по соседству со жмуром.
И совсем другое – прибыть в культурное место, коттеджный поселок или, скажем, подмосковную деревню, где в больших домах проживают состоятельные россияне. Там, конечно, тоже не без уродов, но публика все больше чистая, трезвая, доверчивая. В помещениях образцового содержания и высокой культуры быта богатые интерьеры, затейливые мебеля. Опять же, свидетельницы из домохозяек попадаются аппетитные. Опрашиваешь такую, а сам думаешь: посадил бы на стол, ножки твои депилированные задрал бы и…
Когда тебе крепко за сорок, а ты безнадежно застрявший в майорах опер и мечтаешь только о том, чтобы продержаться подольше, чтобы не поперли тебя из органов да не взяли на твое место блатного сосунка, такие фантазии оказывают на организм бодрящее, можно даже сказать, оздоравливающее действие.
Так вот, сегодня Мишане фартануло дважды, хотя вроде ничто не предвещало. Но обо всем по порядку.
В семь пятьдесят две Мишаня прибыл в дежурку.
В восемь ноль одну он переложил эспандер из правой руки в левую и расписался за табельный «макарыч».
В восемь ноль пять убрал эспандер в карман, налил кофе в любимую кружку и, размешивая сахар, приблизился к старшему лейтенанту, корпевшему за рабочим столом над документами.
– Отстрелялся? – спросил Мишаня, протягивая ладонь.
Старлей ответил на рукопожатие и ответил:
– Ага. Сейчас с доками закончу и на молитву.
– Слушай свежий анекдот. – Мишаня придвинул себе стул, вытащил эспандер и стал работать левой кистью. – Короче, откинулся волк с зоны…
Мишаня, не скупясь на обсценные эпитеты и пошлейшие подробности, поведал коллегам анекдот про волка, зайца и льва. К столу подтянулись еще два опера из прошлой смены и помощник дежурного. Все ржали в голос, Мишаня наслаждался успехом.
– …Ну и вот как-то лев встречает зайца. Ну что, говорит, косой, как дела? А заяц ему: херово, левушка, сношают по-старому, а писанины прибавилось.
Взрыв хохота сотряс отремонтированные стены дежурки. Капитан, сидевший за пультом, рявкнул:
– А ну тихо там!
Опера, давясь смехом, разошлись. Мишаня, довольный выступлением, прислушался к разговору дежурного.
– Так. Так. Понял. Ждите группу.
Он положил трубку и принялся старательно заносить информацию в книгу учета. Мишаня размешал сахар, облизал ложку, сунул ее во внутренний карман, вынул эспандер и поинтересовался:
– Чего там?
Дежурный, не прерывая сеанса чистописания, пояснил:
– Серьезное дело. Прыгай в седло, Мишаня.
– Не Мишаня, а товарищ майор полиции, – назидательно сообщил Мишаня.
– Короче, опер. В семь ноль три позвонила какая-то баба. Типа домработница. Говорит, пришла на работу, а хозяйка на полу. Я отправил пэпээсников. Их старшой отзвонился, по ходу там убой. Так что давай, пока не заржавело.
Мишаня с высоты своих ста восьмидесяти сантиметров поглядел на плешь собеседника.
– Грубый ты человек, капитан Арнаутов, – произнес он с грустью. – Невоспитанный человек. Адрес давай.
– Бачурино, сто тридцать седьмой участок. Это знаешь где…
– Знаю, – оборвал Мишаня дежурного. – Пойду двух колдырей возьму понятыми.
Капитан откинулся на спинку кресла, задумчиво пригладил седеющий ежик на макушке.
– Лучше нормальных найди, убой все-таки, – возразил он без особой уверенности.
– Ты в том Бачурине был? – саркастически осведомился Мишаня. – Там заборы выше кремлевских, живого человека днем с огнем не сыщешь. Не бздо, капитан, сгодятся колдыри.
– Ну бери, – не стал спорить дежурный.
– Возьму, – подтвердил Мишаня и огляделся. – А чегой-то я один, как папа римский? Где Гена? Где мой соратник по борьбе с преступностью?
– Будет тебе соратник, – заверил его дежурный. – Иди пока за понятыми.
Мишаня одним глотком допил кофе, кружку определил на тумбочку под стол и отправился в обезьянник. Выбрав двух колдырей относительно приличной наружности, вывел их к машине.
Около служебного УАЗа терся лейтенант старшего школьного возраста. Светлые глаза лейтенанта были устремлены в экран телефона, тонкие пальцы скроллили ленту новостей, пухлые губы тянули вейп. При виде юного соратника Мишаня понял, что Гены не будет, и ощутил острую потребность врезать кому-нибудь по печени или хотя бы отвесить подзатыльник. Поскольку лейтенант неосмотрительно расположился на траектории движения, для начала Мишаня решил отдавить ногу сопляку. Он решительно двинулся вперед и уже занес над беззащитной ножкой лейтенанта ботинок сорок четвертого размера, но соратник в единый миг сделал несколько движений, обломавших Мишанин замысел. Он легко шагнул в сторону, убрал в карман телефон, светло поглядел на Мишаню и приятным баритоном, совершенно не вязавшимся с его субтильной наружностью, произнес:
– Здрасьте, товарищ майор, я сегодня с вами. – Он протянул Мишане открытую ладонь и представился: – Антон Моногаров, очень приятно.
Мишаня с удовольствием принял ладошку лейтенанта. Сначала он сжал ее так, чтобы вундеркинд не вырвался.
– Майор полиции Голубь Михаил Васильевич, – произнес он доброжелательно, с каждым словом сильнее сдавливая руку соратника. – Для тебя просто дядя Миша.
– Ой, руку сломаете, дядя Миша! – вскрикнул Антон. – Ну и силища у вас!
Колдыри заржали.