Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 6)

При этих словах у Кандинского дернулось правое веко, а на лице отобразилось такое удивление, что Хлорин стушевался:

– Что, это как бы не самая лучшая мысль, да?

Кандинский прокашлялся.

– Мысль, как минимум, оригинальная, – заверил он клиента. – Свежая мысль. Позвольте узнать, что именно вы намерены рассказать полиции?

– Ну, как бы … Вот это, что и вам…

– Так. И почему вы думаете, что полиции это будет интересно?

– Разве… То есть, я хочу сказать, что если приду сам, то как бы сниму с себя подозрение.

Кандинский мысленно досчитал до десяти и, призвав весь дар убеждения, отпущенный природой, ответил:

– Матвей, как ваш адвокат я категорически не рекомендую вам идти в полицию. Объясняю почему. Во-первых, уголовное дело еще не возбуждено, а это значит, что причины смерти госпожи Жулиной пока не установлены. Иными словами, мы элементарно не знаем, от чего она умерла. Да, ее могли убить, но с ненулевой вероятностью она могла поскользнуться в ванной или отравиться грибами, у нее мог случиться инсульт, инфаркт, оторваться тромб или лопнуть аневризма. Люди, как вы, конечно, знаете, не просто смертны, но внезапно смертны.

– Не знаю… – вякнул Хлорин.

– Теперь знаете! – повысил голос Кандинский. – Но если следствие установит, что смерть Жулиной носит криминальный характер, то, явившись в полицию, вы дадите следствию первого подозреваемого.

– Кого? – спросил Хлорин

– Себя, разумеется, – ответил Кандинский.

Хлорин попытался что-то сказать, но Кандинский не позволил:

– Запомните: тот, кто придет в полицию, станет подозреваемым.

Это ясно?

Хлорин кивнул.

– Во-вторых, ваш визит в полицию лишен практического смысла, ибо вы не сможете дать никакой полезной информации, кроме точного времени своего ухода. Но это вы скажете позже, когда вас станут опрашивать как свидетеля.

– Они же все равно будут меня как бы подозревать! – попытался парировать Хлорин. – Там мои отпечатки и как бы сперма!

– Вы часто бывали в ее доме? – спросил Кандинский.

– Нет… То есть два раза в неделю. По понедельникам и пятницам.

– Это можно проверить?

– Не знаю… Наверное, можно.

– Значит нет ничего удивительного в том, что в доме будут ваши отпечатки. В какое время вы ушли?

– В девять. Ровно в девять. Я запомнил, потому что как бы мама позвонила.

– Итак, вы ушли в девять вечера пятницы. С момента вашего ухода прошло почти трое суток. Нет ни одной причины думать, что вы последний, кто видел ее живой. Вообще, с какой пьяной радости вы решили, что она умерла в пятницу? Может быть, ее убила домработница этим утром. Наконец, вы не имеете ни малейшего понятия, как она провела выходные. Вы же не думаете, что были единственным ее любовником?

– Нет… Не знаю.

– Вот видите! Если она встречалась с разными мужчинами, то уж, наверное, соблюдала элементарные правила личной гигиены, и совершенно точно не хранила в себе ваш биоматериал по семьдесят два часа кряду.

Хлорин выдохнул с облегчением.

– Итак, Матвей. Слушайте меня внимательно. Первое: вы не имеете никакого отношения к смерти Антонины Жулиной.

Хлорин кивнул.

– Второе: если будет установлен криминальный характер ее смерти, полиция сама вас найдет. Вы секретарь, доверенное лицо. Следствию непременно потребуются ваши показания. И вы…

Кандинский не договорил, потому что сначала из холла донесся зычный голос, о чем-то вопрошавший консьержа, а через секунду на дверь обрушился удар чудовищной силы.

– На себя! – яростно заорал Кандинский. – На себя!

Он вскочил и бросился к двери, однако очередной посетитель уже исправил ошибку. Тяжелая дверь вылетела створом наружу, и на пороге возник небольшой ураган в виде женщины средних лет, одетой в атласный кремовый плащ. При небольшом росте она возвышалась над присутствовавшими мужчинами благодаря туфлям на шпильках немыслимой высоты. Под плащом сияло и струилось что-то воздушное, свободное, белоснежное.

– Здравс… – успел произнести Кандинский.

Не обратив на него никакого внимания, женщина надрывно крикнула:

– Мотенька!

И ринулась к Матвею. Она обогнула диван, пнула бокал, оставленный Матвеем на полу.

– Мамочка! – вскричал Матвей.

Женщина сделала еще шаг и заключила молодого человека в объятия с такой силой, что Гордею послышался хруст костей. Женщина меж тем покрывала сыновье лицо поцелуями и восклицала:

– Мотя, Мотенька, Мотюшенька, сыночек, родной мой, любимый мой! Как ты? Все хорошо? Тебя не обижали? Зайчик мой, солнышко мое!

Пару раз она скосила глаза на Кандинского и всякий раз принималась целовать свое дитя с новой силой. Кандинский наблюдал сцену с любопытством исследователя.

Нацеловавшись, женщина ослабила хватку. Она неприязненно посмотрела на Гордея Алессандровича и спросила:

– Кто это, Матвей? Почему ты здесь?

Хлорин, безропотно перенесший всплеск материнской нежности, ответил:

– Это адвокат. Я как бы…

– Ах, адвокат! – сардонически воскликнула женщина. – Адвокат…

– Кандинский Гордей Алессандрович, адвокат, – представился Кандинский.

– Адвокат, – протянула женщина насмешливо и повторила снова на это раз с горькой иронией: – Адвокат… Значит, ты пошел к адвокату.

Она говорила так, словно в помещении не было никого, кроме нее и сына. Хозяин кабинета был для нее чем-то вроде скульптуры, призванной оживить пейзаж.

– Ты пошел к адвокату, – она наконец отпустила Матвея. – Не к матери, а к адвокату.

– Мама, я как бы …

– И что же ты ему рассказал?

– Я как бы ничего…

– Ты хоть понимаешь, как больно ты мне сделал! – неожиданно вскричала женщина, всплеснув руками. – Ты всегда делаешь мне больно! От тебя только боль! Это предательство! Ты предаешь меня! Предаешь! Ты совершенно не ценишь мои жертвы! Я живу ради тебя, дышу только тобой, а ты всегда меня предаешь!

Тут она прищурилась и, не замахиваясь, отпустила сыну звонкую пощечину. Голова Матвея мотнулась из стороны в сторону, лицо перекосилось, в глазах блеснули слезы.

Кандинскому это разом надоело.

– Прекратить! – рявкнул он.

– Что?! – прошипела женщина, выпучив глаза.

– Я сказал, прекратить! – повторил Кандинский. – Здесь не цирк и не кабак! Вы в адвокатском кабинете, сударыня. Никакого рукоприкладства здесь никогда не было, нет и не будет! Извольте прекратить истерику.

Как ни странно, слова и тон, каким они были сказаны, возымели действие, истерика мгновенно утихла. Женщина окатила Гордея презрением, взяла сына за руку и совершенно спокойно сказала:

– Идем отсюда. Этот аферист ни на что не способен, кроме как оскорблять твою мать.

– Мама… – мяукнул Матвей.

– Не мамкай. Я не знаю, что произошло, но мы не останемся здесь ни минуты.