Алексей Заревин – Дорога на Голгофу, серия «Фемидизм Кандинского» (страница 15)

Все это так, но была причина куда более глубокая. Матвей никогда не пользовался популярностью у девушек. Неловко признаваться, но Жулина была его первой женщиной, и для него эта связь была гораздо большим, чем пошлый перепихон дважды в неделю. Первое время он испытывал самую настоящую влюбленность, и только строжайший запрет Жулиной удерживал Матвея от ухаживаний и явных знаков внимания. В то время она была деликатна и ласкова с ним. Потом чувства мальчишки стали досаждать ей. Она стала строга и придирчива в работе, постоянно была недовольна, хотя Матвей лез из кожи, чтобы ей угодить, и сам не заметил, как из любовника обратился мальчиком для морального битья.

Матвей страдал, хотел, чтобы этот кошмар закончился, но решиться на отчаянный поступок не мог, а она не отпускала. Понедельники и пятницы стали черными днями недели. И однажды ему пришло в голову, что самым лучшим исходом была бы ее смерть. Так просто и легко – бах! – и все позади.

Сначала он испугался, всем ведь известно, что мысль материальна, а он, разумеется, не хочет быть причиной ее смерти. С другой стороны – боже мой, каким облегчением стала бы ее внезапная гибель. О нет! Прочь, прочь, страшные мысли! Нельзя думать о том, что она сядет за руль пьяной и разобьется ко всем чертям. Нельзя.

Конечно, он не смог скрыть свое состояние от матери. Она заметила, что Матвей угнетен и подавлен. Стала расспрашивать, обижалась на его замкнутость, упрекала в скрытности, неискренности. Внушала, что у него не должно быть секретов от мамочки. Парень держался долго, но в конце концов Ираида допекла сына. Он все рассказал, чем вызвал у матери такой приступ ярости, что испугался, не помешалась ли она. Мать ругалась, как боцман во время шторма, причем досталось не только Жулиной, но и Матвею. То она заключала сына в объятия, жалела и целовала, то вдруг начинала хлестать по щекам, обвиняя в предательстве и бог знает в чем еще. В конце концов заставила дать слово, что он порвет с Жулиной завтра же и уволится с этой омерзительной должности.

На следующий день Жулина в универ не пришла, зато мать извела его звонками и сообщениями. Она требовала немедленно уволиться, забрать документы и уйти по-английски. Но Матвей так не умел. Он чувствовал, что не может так поступить с женщиной, которая сделала его мужчиной и с которой его связывало слишком многое. Он отправился к ней в Бачурино с твердым намерением сдержать слово. Думал, что прямо с порога объявит о своем решении и сразу уйдет. Но не успел он войти в дом, как пьяная ректорша, не позволив и открыть рот, затащила его в постель и практически изнасиловала. Потом заявила, что он останется у нее на всю ночь. Матвей был сломлен и не нашел сил возражать, но тут позвонила мать. Очень спокойным голосом, который не сулил ничего хорошего, она осведомилась, где он находится, и, получив ответ, велела Матвею немедленно ехать домой.

Наверное, с ним приключился нервный срыв, потому что он сделал то, чего не мог сделать никогда. Он сказал, что уходит прямо сейчас и навсегда. Пьяная Жулина расхохоталась, как гиена над убитым теленком. Глумливо объявила Матвея своей собственностью, сказала, что отпустит, когда он исполнит свой долг перед ней, схватила за руку и потащила на диван в гостиную. И вот тут Матвей вырвался и оттолкнул ее.

Честное слово, толкнул не сильно. Если бы Жулина была трезвой, легко устояла бы на ногах. Но алкоголя в ней было преизрядно, с координацией плохо, и потому, потеряв равновесие, Антонина обрушилась на пол, выронила стакан. Пытаясь подняться, она окончательно превратилась в отвратительную пьяную бабу. Халат задрался, съехал на сторону. Толстые ноги двигались, как будто жили отдельно от владелицы своей жизнью. Они шевелились, словно лапы перевернутого на спину майского жука. Вместо эффектной бизнес-леди на полу копошилась безобразная старая шлюха. Наконец, она села на полу, мутно посмотрела на Матвея и разразилась самой грязной площадной бранью. Он схватил куртку и бежал от этого страшного существа, напрочь лишенного человеческого облика.

Два дня Матвей жил в мучениях, думая о неизбежном возмездии со стороны начальницы. Предстоящая встреча с Жулиной пугала до паралича. Выходные он просидел своей комнате, не прикасаясь к еде, изводя себя мыслями о неизбежном позорном увольнении со скандалом на весь универ. И потому известие о смерти Жулиной сначала вызвало в нем постыдное чувство облегчения, но вместе с тем его поразила страшная догадка, что именно он является причиной ее смерти. Он ушел из универа и отправился было домой, но мысль о встрече с матерью выгнала его из метро где-то в районе Садового кольца. Выйдя на поверхность, он пошел, куда ноги несут. Бродил по улицам и переулкам, потрясенный, раздавленный.

Не он ли мечтал о ее гибели! В красках представлял себе, как она лежит в гробу, а гроб опускают в могилу, забрасывают землей. Бойтесь своих желаний, ибо они сбудутся, так говорят мудрые. Мысль материальна, и тайное его желание осуществилось, материализовалось, сбылось. К тому же… Позвольте, да ведь он ее толкнул, она упала и, кажется, ударилась головой! Да и не кажется вовсе, точно ударилась! Звук еще такой раздался глухой, и она, поднявшись, потирала затылок, а потом захохотала так страшно, как хохочет приговоренный на плахе. Получается, что он не только мечтал о ее смерти, но сам и осуществил свою мечту: убил любовницу.

В момент, когда Матвей довел себя до полного исступления, ему на глаза попалась вывеска адвокатского кабинета Кандинского Г.А. Это был самый настоящий знак. Он вообще любит живопись, а знаменитый однофамилец адвоката – его любимейший художник. О, вы не себе представляете, что это значило для несчастного человека, измученного сомнениями, проклинающего себя и свою жизнь. Разговор тогда вышел странным, скомканным, но слова и доводы Гордея Алессандровича оказали на Матвея поистине целительное действие. Конечно, мама повела себя… Впрочем, не будем об этом. Главное, что после беседы с адвокатом Матвей вышел успокоенным и обновленным.

Казалось, что все более-менее устаканилось.

Мать, потрясенная рассказом Матвея, более разговоров о Жулиной не заводила, и в универе как-то все обошлось. В кабинет ректора вселился заместитель Антонины Павловны. Поскольку с гибелью основательницы будущее «Ноосферы» представлялось туманным, он решил не менять секретаря, и Матвей продолжал работать, словно ничего не произошло.

Так прошел месяц. Казалось, все осталось позади, но три дня назад в приемную ректора заявились двое в штатском. Тот, что постарше, левой рукой мял эспандер, а правой ткнул Матвею в нос красную корку. Из того, что было там написано, потрясенный мозг Матвея выхватил два слова: «майор» и «Голубь». Мишаня убрал удостоверение и, глядя на него, как на собачью отметину, осведомился:

– Ты Хлорин?

Хорошо, что Матвей сидел, потому что если бы стоял, то непременно потерял бы сознание. Страх, который он испытал, по силе граничил с панической атакой. Он разом ослабел, гортань свело в нервном спазме. Руки пришлось спрятать под стол, потому что ладони вспотели так, что пот вот-вот начал бы капать.

Сил Матвея хватило только на то, чтобы кивнуть окаменевшей головой. Этим он почему-то насмешил второго вошедшего, едва ли не ровесника Хлорину: когда помертвевший Матвей кивнул, он прыснул в ладонь.

Дальше началась форменная чепуха.

– На тебя материал по драке в «Хастлере», – сообщил майор.

Матвея от нежданной радости бросило в жар: они по другому делу. «Хастлер» – это ночной клуб неподалеку от универа. Похоже, там была драка, и они что-то напутали. О господи, тут впору помереть от страха, а они совсем про другое. Спазм в гортани отпустил. Матвей сглотнул вязкую слюну и робко возразил:

– А я при чем?

– При всем. По камерам видно, как ты одного из толпы вытягиваешь.

Матвей слегка оправился от первого потрясения.

– Я как бы не был в «Хастлере», – сказал он убедительно. – Я туда не хожу.

– Ты мне мозги не делай, – сказал Мишаня, – на камере ты, и свидетели показали на тебя, поедешь с нами, дашь объяснения.

– Да я как бы не хожу в «Хастлер», понимаете? – настаивал Матвей. – Я никогда там не был.

Тут в разговор вступил молодой.

– Да ты не переживай так, – сказал он дружелюбно. – Не был – значит, не был. Так и напишешь в объяснении. Содействие надо оказывать органам или нет?

Он неожиданно подмигнул Матвею, и мандраж окончательно отпустил несчастного. Матвей пожал плечами:

– Надо…

Он встал со стула, надел куртку, начал собирать портфель.

– На хер тебе портфель, ты через полчаса вернешься. Давай, не тяни кота за яйца, поехали, – с раздражением сказал Мишаня и вышел из приемной.

Поколебавшись, Матвей портфель оставил. Страх улетучился, на смену ему пришло негодование: какого черта, в самом деле! Захотелось побыстрее закончить с этим недоразумением и вернуться к трудам Макиавелли.

Дорога в отделение заняла больше часа, и Матвей успел десять раз пожалеть об оставленном портфеле, потерянном времени и о том, что вообще согласился ехать неизвестно куда, даже не уточнив, куда собственно.

Прибыв на место, опера завели Матвея в кабинет следователя, усадили на стул. Конуров, сидевший за столом, что-то печатал двумя пальцами. Едва взглянув на Матвея, он коротко приказал: